Вольфганг Амадей. Моцарт (fb2)

МОЦАРТ (Mozart) Вольфганг Амадей (Иоанн Хризостом Вольфганг Теофиль; лат. имя греческого происхождения Theophilus. Amadeus или Amade) (21.1.1756, Зальцбург — 5.12.1791, Вена) — австрийский композитор. Большое влияние на музыкальное развитие Моцарта оказал его отец Леопольд Моцарт, обучивший сына игре на музыкальных инструментах и композиции. В возрасте четырёх лет Моцарт играл на клавесине, с пяти-шести лет начал сочинять (первая симфония исполнялась в 1764 г. в Лондоне). Клавесинист-виртуоз, Моцарт выступал также как скрипач, певец, органист и дирижёр, блестяще импровизировал, поражая феноменальным слухом и памятью. С шести лет с триумфом гастролировал в Германии, Австрии, Франции, Англии, Швейцарии, Италии. В возрасте одиннадцати лет выступил как театральный композитор (1-я часть сценической оратории «Долг первой заповеди», школьная опера «Аполлон и Гиацинт»). Год спустя создал немецкий зингшпиль [1] «Бастьен и Бастьенна» и итальянскую оперу-буффа [2] «Притворная пастушка». В 1770 г. Папа Римский наградил его орденом Золотой шпоры. В том же году четырнадцатилетний музыкант после специального испытания был избран членом Филармонической академии в Болонье (здесь Моцарт некоторое время брал у Дж. Б. Мартини уроки композиции). Тогда же юный композитор дирижировал в Милане премьерой своей оперы «Митридат, царь понтийский».

В следующем году там же была исполнена серенада Моцарта «Асканио в Альбе», через год опера «Луций Сулла».

Артистическое турне и дальнейшее пребывание в Мангейме, Париже, Вене способствовали широкому ознакомлению Моцарта с европейской музыкальной культурой, его духовному росту, совершенствованию профессионального мастерства. К девятнадцати годам Моцарт был автором десяти музыкально-сценических произведений различных жанров (среди них оперы «Мнимая садовница», поставленная в Мюнхене, «Сон Сципиона» и «Царь-пастух» — обе в Зальцбурге), двух кантат, многочисленных симфоний, концертов, квартетов, сонат, ансамблево-оркестровых сюит, церковных композиций, арий и других произведений.

Но чем больше вундеркинд превращался в мастера, тем меньше интересовалось им аристократическое общество. С 1769 г. Моцарт числился концертмейстером придворной капеллы в Зальцбурге. Архиепископ Иероним граф Колоредо, правитель церковного княжества, деспотически ограничивал возможности его творческой деятельности. Попытки найти другую службу были тщетны. В княжеских резиденциях и аристократических салонах Италии, немецких государств, Франции композитор встречал равнодушие. После скитаний в 1777—1779 гг. Моцарт был вынужден вернуться в родной город и занять должность придворного органиста. Написанная им в 1780 г. для Мюнхена опера «Идоменей, царь критский, или Илия и Идамант» свидетельствовала о художественной зрелости гениального мастера. Тем тягостнее было для него пребывание в Зальцбурге. В 1781 г. Моцарт окончательно порвал с архиепископом.

Среди великих музыкантов прошлого Моцарт был первым, кто предпочёл необеспеченную жизнь свободного художника полукрепостной службе у владетельного вельможи. Моцарт не хотел принести в жертву господствовавшим вкусам свои идеалы, мужественно отстаивал творческую свободу и личную независимость.

Моцарт обосновался в Вене. У него появилась семья (из шести детей только два сына пережили отца; младший стал музыкантом). Хлопоты о службе остались безуспешными. Средства к существованию Моцарт добывал эпизодическими изданиями сочинений (большинство крупных произведений опубликовано посмертно), уроками игры на фортепьяно и теории композиции, а также академиями (концертами), с которыми связано появление его концертов для фортепьяно с оркестром.

После зингшпиля «Похищение из сераля» (1782), явившегося важной вехой в развитии этого жанра, композитору почти четыре года не представлялся случай писать для театра. В 1786 г. в императорском дворце Шёнбрунн была исполнена его небольшая музыкальная комедия «Директор театра». При содействии придворного поэта-либреттиста Л. Да Понте в том же году удалось осуществить постановку в Вене оперы «Свадьба Фигаро» (1786), но она шла там сравнительно недолго (возобновлена в 1789 г.); тем более радостен был для Моцарта шумный успех «Свадьбы Фигаро» в Праге (1787). С энтузиазмом отнеслась чешская публика к специально написанной для Праги опере Моцарта «Наказанный распутник, или Дон-Жуан» (1787); в Вене же (поставлена в 1788 г.) эта опера была принята сдержанно. В обеих операх полностью раскрылись идейные и художественные устремления композитора. В эти годы достигло расцвета также его симфоническое и камерно-ансамблевое творчество. Должность «императорского и королевского камерного музыканту», предоставленная Моцарту императором Иосифом II в конце 1787 г. (после смерти К. В. Глюка) сковывала деятельность Моцарта. Обязанности Моцарта ограничивались сочинением танцев для маскарадов. Лишь однажды ему поручили написать комическую оперу на сюжет из светской жизни — «Все они таковы, или Школа влюблённых» (1790).

Моцарт намеревался покинуть Австрию. Предпринятая им в 1789 г. поездка в Берлин не оправдала его надежд. С воцарением в Австрии нового императора Леопольда II (1790) положение Моцарта не изменилось. В 1791 г. в Праге, по случаю коронации Леопольда чешским королём, была представлена опера Моцарта «Милосердие Тита», встреченная холодно. В том же месяце (сентябрь) увидела свет «Волшебная флейта». Поставленная на подмостках пригородного театра, эта опера Моцарта нашла настоящее признание у демократической публики Вены.

Среди передовых музыкантов, сумевших в полной мере оценить силу дарования Моцарта, были его старший современник Йозеф Гайдн и младший — Людвиг Бетховен. В консервативных кругах его новаторские произведения осуждались. С 1787 г. прекратились академии Моцарта. Ему не удалось организовать исполнение трёх последних симфоний (1788); три года спустя одна из них (по-видимому, g-moll) прозвучала в благотворительных концертах в Вене под управлением А. Сальери.

Весной 1791 г. Моцарта зачислили бесплатным помощником капельмейстера собора Святого Стефана с правом занять освободившееся место после смерти капельмейстера (последний пережил Моцарта).

Лишения, пренебрежение к его творчеству, трудности в получении заказов и сносной должности — всё это отравляло жизнь композитора, рождало мрачные предчувствия. За полмесяца до смерти Моцарт слёг (диагноз — ревматически-воспалительная лихорадка). Реквием, заказанный ему анонимно графом Ф. Вальзегг-Штуппах (решившим выдать купленное произведение за своё собственное), остался незавершённым (недостающие номера написал ученик Моцарта Ф. К. Зюсмайер; начавшаяся в 1825 г. дискуссия о мере участия Зюсмайера в завершении реквиема не закончилась и поныне).

Моцарт умер, не достигнув тридцати шести лет. Согласно тогдашнему распорядку рядовых похорон, он был погребён в общей могиле на кладбище Святого Марка (местонахождение могилы неизвестно).

Вокруг имени Моцарта сложилось немало легенд. Одна из них — об отравлении его Антонио Сальери — нашла отражение в «маленькой трагедии» А. С. Пушкина «Моцарт и Сальери». Другая версия — об отравлении Моцарта масонами — получила распространение в немецкой националистической литературе. Источником некоторых неправдоподобных анекдотов из жизни Моцарта явились сообщения его вдовы, послужившие материалом для первых биографий композитора.

Неожиданно я надолго задержался в чудесном городке на Зальцахе, который приковал меня к себе магическими цепями. Я прибыл сюда в начале августа, собираясь провести здесь денька два, а что получилось? Эти два дня растянулись на неделю, и я начинаю уже опасаться, как бы к ней не прибавилась ещё одна, прежде чем я вернусь домой. Вот послушайте, что случилось: волшебник, привязавший меня к Зальцбургу, да, привязавший, это шестилетний мальчуган, чертёнок, великий искусник, вот именно, да — подлинное чудо природы!

Вы, разумеется, улыбнулись. Подумывали, что я, по своему обыкновению, шучу. Однако случай это необычный и слишком серьёзный, чтобы отпускать шуточки. Малыш получил при крещении имя Иоганнес Христосонус Вольфгантус Теофилус Моцарт, однако все близкие и друзья дома зовут его Вольферль или Вольфгангерль. Повторяю — это великий искусник! Называть его так можно с полным правом, ибо на клавире он играет с чистотой и такой тёплой одушевлённостью, которая присуща только настоящему пианисту, его маленькие пальчики ловко пробегают по всем октавам инструмента; не получив достаточных уроков, он шутя овладел скрипкой и, более того, делает заметные успехи на органе. Но что самое поразительное, он уже сочиняет менуэты, ласкающие слух так, словно их сочинили Рамо или Фридеман Бах [3] . Музыка у него не только в кончиках пальцев, она у него в крови, она живёт в каждой чёрточке его щекастой мордашки, ею исполнено всё его существо, она подобно демону овладела им и определяет всё, что он чувствует, о чём думает и что делает. При этом мальчик вовсе не дрессированная кукла, вроде тех, что показывают на удивление толпам зевак на наших ярмарках, он естественен в своих проявлениях, раскован, как и положено в его возрасте, однако весьма восприимчив и серьёзен во всём том, что касается музыки, одним словом — вундеркинд!

У него есть сестричка Марианна, все называют её Наннерль, которая даже превосходит его в беглости пальцев. Вдобавок у неё прелестнейший голосок, который легко, словно играючи, взлетает до верхнего «си», и по задаткам своим она обещает стать второй Фаустиной Хассе [4] . Надо сказать, Наннерль старше своего братика как-никак на пять лет, уже начинает сбрасывать свою детскую скорлупу и вот-вот обретёт девичью стать. Отцу, Леопольду Моцарту, присущи как свойства буржуазного сословия, так и качества человека светского, образованного, обладающего, по-моему, основательными познаниями. Прежде чем окончательно отдаться во власть Госпожи Музыки, он два года изучал гуманитарные науки и право в местном университете. Сейчас он «хофмузикус» — придворный музыкант в капелле архиепископа Зальцбурга, вне всякого сомнения, отличный скрипач и, как мне представляется, просто выдающийся учитель музыки. Я знаком с его учебным трактатом, который он из скромности именует «Попыткой серьёзного подхода к обучению игре на скрипке», и должен признаться, что трактат этот оставляет в тени всё созданное в этой области до сих пор.

Что касается фрау Анны Марии, матери наших вундеркиндов, то, положа руку на сердце, можно сказать: на ней Божья благодать. Её живость, цветущее здоровье, весёлый нрав, сердечность и теплота — как это гармонирует с богатством зальцбургских земель! Её энергия и темперамент приятно оттеняют тяжеловатую раздумчивость и некоторую заторможенность супруга. Внешне она сразу обращает на себя внимание: хорошего сложения, одевается просто и со вкусом, по моде нашего времени и безо всякой экстравагантности. Волосы аккуратно припудрены и прикрыты очаровательным чепчиком с крыльями, напоминающими лепестки распустившегося розового бутона — грациозное обрамление! Лицо у неё овальное, цветущее, как и подобает молодой здоровой женщине; вот только нос великоват, но светлые глаза, искрящиеся и ласковые, смягчают это обстоятельство. Ростом она почти не уступает своему супругу, и рядом с ним, стройным и обладающим, я бы сказал, благородным экстерьером, выглядит просто прекрасно. Что же удивительного, если жители Зальцбурга, встречая их во время прогулок по главной улице, шепчут друг другу: «Вот самая красивая пара в нашем городе!»

Вот, моя любезнейшая подруга, внешние характеристики Моцартов, о которых я не мог умолчать, желая предоставить Вам хотя бы их поверхностный и — я отдаю себе в этом отчёт! — неполноценный семейный портрет.

В начале этого года Леопольд Моцарт со своими детьми совершил концертную поездку в Мюнхен, где они выступали перед курфюрстом. Молодой граф Пальфи, которому предоставилась возможность присутствовать при дебюте, вернулся в Вену совершенно очарованный ими и без устали делился в салонах удивительными подробностями этого выступления. Представляете себе, насколько всё это заинтересовало меня, страстного поклонника музыки, хотя с присущим мне благодаря жизненному опыту скепсисом я отнюдь не принимал за чистую монету всё, о чём впавший в восторженность Пальфи распространялся перед доверчивыми слушателями. Однако когда впоследствии я услышал и от другого, заслуживающего полного доверия лица оценку, в общем и целом вполне подтвердившую рассказы Пальфи, я без промедления принял решение воочию убедиться в существовании этих вундеркиндов. Мой добрый знакомый, придворный трубач архиепископа Андреас Шахтнер, отличный человек и мастер своего дела, дал согласие ввести меня в семейство Моцартов. Из первых же фраз моего послания Вы легко можете заключить, что все мои сомнения сразу рассеялись. Более того, признаюсь, что я воспламенился с первых же мгновений пребывания в их доме и нахожусь в этом состоянии даже сейчас, когда пишу эти строки.

Вот моё твёрдое намерение: при всех обстоятельствах я хочу склонить Моцартов на антрепризу в Вене. Сделав такое предложение, я поначалу встретил стойкое сопротивление. Отец твёрдо заявил, что достижения его детей, пусть они и намного превосходят большинство своих сверстников, далеко не таковы, чтобы представлять их избранной и искушённой во всех тонкостях публике. Он, правда, осмелился сделать первую попытку в Мюнхене, но не хотел бы ставить вопрос о её повторении прежде, чем дети усовершенствуются в своём мастерстве. Даже принимая во внимание разумность этого довода, я не мог не возразить, что вся необычность и сенсационность достигнутых уже сейчас беспримерных успехов с годами начнёт улетучиваться и тем самым шансы на успех дебютантов уменьшатся. А если представить их публике вовремя, это будет способствовать их восхождению к блеску и славе. Он задумался, но не уступил.

Сейчас он сделался податливее, за что я обязан содействию Шахтнера, который всемерно ободряет Леопольда Моцарта, а тот очень считается с его мнением. Надежда не оставляет меня, ибо за прошедшее время я открыл в Леопольде Моцарте две слабости, и если мне удастся использовать их с возможным дипломатическим тактом, я смогу уговорить его и привлечь на свою сторону. Во-первых, это его отчётливо выраженная деловая хватка и связанное с ней тщеславное желание пробиться наверх и изменить своё положение в обществе. Он отдаёт себе отчёт в том, что уважение окружающих может завоевать только по достижении некоего благосостояния. Он, несомненно, страдает из-за скудного вознаграждения, которое положено ему высококняжеским работодателем, и старается заработать недостающие деньги преподаванием игры на скрипке и композицией, но вряд ли это ему удастся. Так что если я смогу сделать ему заманчивые предложения, шансы на успех для меня очевидны.

Будь я богачом, магнатом вроде Эстерхази, Улефельда, Харраха или Лобковице, для меня не было бы большего удовольствия, нежели взять под своё покровительство это музыкальное семейство и облегчить их чреватую многими осложнениями артистическую карьеру. Однако, будучи третьим сыном в необременённой чрезмерным богатством дворянской семье, строго придерживающейся правил майората [5] , я не могу и мечтать о роли мецената. Всё, чем я обладаю, это раз и навсегда утвердившаяся в моей душе любовь к музыке, и ей я готов принести любую жертву. Но одного моего желания мало, я нуждаюсь в людях, готовых прийти на помощь.

Вот почему я и обращаюсь к Вам, любезнейшая подруга. Я уверен, что никто не посочувствует моим намерениям с такой прозорливостью, как Вы. Нас с Вами долгие годы объединяет дружеское взаимопонимание, и это позволяет мне воззвать к Вашему сочувствию. Я прошу Вас: окажите мне Ваше всемилостивейшее содействие, составьте под покровительством Вашего многоуважаемого супруга концерт в Линце, который явился бы для моих музыкантов воодушевляющим поощрением на их пути в Вену, прибегните к Вашим связям также и в имперской столице — после того как получите от меня известие, что нам с Шахтнером удалось обеспечить антрепризу.

Рассчитывая на Ваше, благородная графиня, любезное согласие, я не сомневаюсь, что при Вашем внимании и участии приём публики будет и благодарным, и благожелательным.

Почтительно целую руку и остаюсь Ваш

Игнац фон Вальдштеттен.

Зальцбург, 9 августа 1762 г.

Графине Авроре Шли к Линц-на-Дунае».

Семья Моцартов проживает на Гетрайдегассе, 9, в солидном буржуазном доме напротив площади Лёхельплатц. Сама квартира — на четвёртом этаже, в ней три большие комнаты, одна маленькая и выложенная мраморными плитками кухня. Средняя из выходящих на улицу больших комнат именуется «парадным залом». Парадного в ней, правда, маловато, если не считать лепнины под потолком, тяжёлой люстры со сверкающими хрустальными подвесками для двух дюжин свечей и высокого настенного зеркала в вычурной позолоченной раме. Украшает комнату, вне всякого сомнения, кабинетный клавир красного дерева, по бокам которого пущены для украшения узоры в светлых тонах. Рядом с этим предметом, радующим глаз всякого, стоит ещё хрупкий шкафчик для нот, а под стеной — овальный стол и несколько мягких стульев. Всё говорит о хорошем буржуазном вкусе.

За накрытым столом царит домашняя идиллия: семейство Моцартов за десертом. Хозяин дома, как видно, занят своими мыслями. Он отпивает время от времени глоток кофе, но в оживлённой беседе, которую ведут в основном сидящая напротив жена и пристроившийся рядом с ней сын, участия почти не принимает. Мамаше Аннерль постоянно приходится удовлетворять любопытство Вольферля, а тому хочется узнать и то и это. Сидящей рядом сестре его детские выходки не нравятся, и она то и дело недовольно поглядывает на него. А вообще всё внимание Наннерль отдано куску пирога, одиноко лежащему на блюде, притягательная сила которого для неё куда выше, нежели игра в вопросы и ответы между матерью и братом. От задумавшегося о чём-то своём отца не ускользнул, однако, блеск её глаз, и он с улыбкой передаёт Наннерль блюдо с вожделенным лакомством, отчего на лице девочки появляется довольная улыбка, и она без промедления приступает к пирогу.

Вольфганг, занятый вопросом о том, почему добрый Боженька не велит солнцу светить всегда, а то тучи напустит, то дождь прольёт, недоволен объяснением матери, что, мол, и люди не всегда смеются, а иногда и плачут, даже не заметил исчезновения пирога. И вдруг, к своему удивлению, обнаруживает, что на блюде-то ничего больше нет; он собирается уже вскочить с места и обвинить Наннерль в нечестности, но тут матушка Аннерль предостерегающе прикладывает ему палец к губам, тем более что отец уже бросил недовольный взгляд в его сторону и строго произносит:

— Ты, никак, позавидовал сестре, что я отдал пирог ей? Разве тебе не известно, что зависть один из самых страшных грехов?

Вольферль пристыженно молчит. Укор отца причиняет ему боль. Но он достаточно сообразителен, чтобы признать свою неправоту. Как бы извиняясь, он протягивает Наннерль свою ладошку. А та, покраснев, спрашивает:

— Ты на меня рассердился, Вольферль? А я-то подумала, что ты от пирога отказался.

Туг он вскакивает со стула и нежно её обнимает. Родители обмениваются понимающими взглядами, на их лицах появляются довольные улыбки.

И в этот момент в комнату впархивает, нет, точнее будет сказать «вкатывается», маленькое, кругленькое существо женского пола — пора убирать посуду со стола! Эту ядрёную, словно из тугих мучных клёцок сбитую особу зовут Трезель, она «добрая лепёшечка семьи», а дети называют её ещё «колобком», что особенно подходит к её манере передвигаться по дому. Трезель невозможно себе представить без сопровождения маленького фокстерьера Бимперля, всеобщего любимца. Едва потешный пёсик появился в комнате, как дети сразу бросились к нему, чтобы он поскорее проделал всё то, чему его научили. «Прыгай, Бимперль!» — подзадоривают его то Наннерль, то Вольфганг, и Бимперль послушно перепрыгивает через указанные ему предметы. А то вдруг он получает команду: «Спой, Бимперль!» — и в то время как один из них начинает наигрывать какую-то простенькую мелодию на инструменте, их четвероногий дружок начинает тихонько подвывать, не в склад и не в лад, конечно, но какой с него может быть спрос! Веселье достигает своего апогея, когда они вместе приказывают: «Потанцуй! Потанцуй!» — в ответ на что Бимперль хватает зубами свой хвостик и кружится по комнате юлой, не испытывая при этом как будто никакого головокружения.

Некоторое время отец с улыбкой наблюдает за веселящимися детьми. А потом мягко просит продолжить эти игры в детской комнате и напоминает, что через полчаса у них урок.

Родители остаются одни. Матушка Аннерль уже давно заметила, что мужа гложет какая-то мысль. И догадывается, какая именно.

— Польдерль, ты у меня в последние дни ходишь сам не свой. Скажи, о чём ты думаешь?

— . Всё из-за этой нелепой истории с поездкой в Вену, Аннерль.

— Я так и подумала. И что ты решил?

— В том-то и соль: сколько ни ломаю себе голову, ничего не сходится. Авансы мне делают заманчивые, но у меня самого куража недостаёт. Как быть: соглашаться или стоять на своём?

— Не знаю, что и посоветовать, Польдерль. Тебе виднее. Я могу сказать только, что думаю.

— Отказываться от такого предложения нам вроде бы не с руки. Не пожалеть бы потом.

— Ты так считаешь?

— Но тебе стоило бы попросить деньги вперёд. Вот так, вслепую. только на словах договорившись. хотя если и Шахтнер тебя уговаривает, значит, дело верное.

— Да, да, я и сам того же мнения. Только без денежных гарантий я согласия не дам, что бы там наш добрый Андреас ни говорил.

В коридоре задребезжал колокольчик, на что Бимперль сразу подал голос. Леопольд негромко произносит:

— А хоть бы и так, — шепчет ему она. — Ты только на увещевания не поддавайся. Поступай, как считаешь правильным.

Появляется Трезель и докладывает о приходе господина барона фон Вальдштеттена и господина придворного трубача Шахтнера. Матушка Аннерль понимающе кивает мужу и исчезает в соседней комнате.

Трудно представить себе двух столь непохожих внешне друг на друга мужчин, чем эти гости. Господин фон Вальдштеттен: кавалер с ног до головы, или, если угодно, от отлично сидящего парика и до блеска начищенных туфель с пряжками. Каждое его движение исполнено естественной и ненавязчивой элегантности. У него лицо благовоспитанного аристократа, а тонко очерченные губы выдают в нем приятного и обходительного собеседника, словно рождённого для жизни в салонах. На вид ему можно дать лет сорок, хотя на самом деле фон Вальдштеттену около пятидесяти. По сравнению с ним его спутник всё равно что дуб по сравнению с пальмой. Высокого роста, кряжистый и широкоплечий, он небрежно одет и, похоже, вообще не придаёт никакого значения внешним приличиям. На тучном туловище посажена крупная голова, щекастая, носатая, с толстыми губами и на редкость кустистыми бровями, почти совсем прикрывающими глубоко посаженные водянисто-голубые глаза. Но этот мясистый увалень, великолепно играющий на трубе, просто неиссякаемый источник благожелательности, сердечной доброты и веселья, так что у самого сдержанного человека, находящегося в его обществе, обязательно потеплеет на душе. Вот и сейчас природная живость Шахтнера, несколько умеренная его появлением в доме Моцартов вместе с гостем благородных кровей, не проявиться не может.

— Представь себе, Польди, наш многоуважаемый господин барон собирается завтра, увы, нас оставить. Как я только его ни уговаривал — всё испробовал! Только зря: он неумолим. Что будем делать? Неужели ты не дашь ему на обратный путь хоть искорку надежды? Тысяча чертей, я не понимаю тебя, дружище. Видит Бог, и мальчишка и девочка уже достаточно подготовлены, чтобы выступить в светском обществе. Ты просто не понимаешь, насколько это лестное предложение, какая честь вам оказывается. Что может быть почётнее для нас, бедных музыкантов, чем выступить перед их величествами?

Тут подключается фон Вальдштеттен:

— Вы несколько забегаете вперёд, мой дорогой господин Шахтнер, и обещаете больше, нежели я в состоянии сделать. Соблаговолят ли их величества послушать игру господина Моцарта и его детей, я сказать заранее не могу. Хотя это отнюдь не исключено. А вот за что я отвечаю с чистой совестью, так это за то, что состоится целый ряд концертов в дворянских собраниях и аристократических гостиных, где финансовый успех вам обеспечен. И это само по себе вполне оправдает вашу поездку.

После ободряющих призывов друга и убедительных увещеваний барона стойкость Леопольда Моцарта поколеблена. Он слабо возражает: даже если бы он и дал согласие, у него нет никаких средств на дорогу, что заранее ставит крест на всех прекрасных планах. Вальдштеттен, словно только и ждавший такого возражения, спешит возразить:

— Позвольте мне, господин придворный музыкант, взять на себя все дорожные расходы. Раз уж я подвигаю вас на такой риск, позвольте мне и заплатить по некоторым вашим счетам.

— Своим любезным предложением вы, господин барон фон Вальдштеттен, делаете меня вашим пожизненным должником.

— Не станем произносить лишних слов. Ту радость, которую вы доставите мне своим согласием, деньгами не измеришь.

Ответить отказом на благородное предложение барона было бы для Леопольда Моцарта непростительной невежливостью. Поэтому он с улыбкой протягивает Вальдштеттену руку, и они скрепляют договорённость крепким рукопожатием. Шахтнер так и расплывается в довольной улыбке, как будто это именно ему нежданно-негаданно выпало счастье. Он кладёт тяжёлую руку на плечо Леопольду и говорит:

— Вот и славно, Польди. Эх, если бы мне там поприсутствовать.

Концерт в Вене намечено устроить во второй половине сентября, поскольку барон считает начало осени наиболее благоприятным моментом для этого; любезный гость обещает также обеспечить им выступление в Линце. Прежде чем откланяться, он просит разрешения ещё раз увидеться с детьми и, если его просьба не прозвучит нескромно, послушать на прощанье их игру на инструменте. Отец с готовностью соглашается и посылает за маленькими музыкантами, которые здороваются с господином бароном как со старым и добрым знакомым. А на Шахтнера они набрасываются, будто он их любимый дядюшка.

— Господин барон желает послушать вашу игру перед завтрашним отъездом из Зальцбурга, — говорит отец.

Дети послушно кивают, садятся за инструмент и играют по толстой нотной тетради, исписанной от руки, одну из сюит Георга Филиппа Телемана [6] , причём исполняют её с таким тонким проникновением в замысел отдельных её частей и такой строгой соразмеренностью, что Вальдштеттен то и дело покачивает головой. Когда он потом прижимает их обоих к себе, раздаётся низкий голос Шахтнера:

— А ну-ка, Вольфгангерль, покажи, что вызрело в твоей собственной головке.

Повторять дважды эту просьбу не приходится. Мальчик подвигает кресло к клавиру, устраивается в нём поудобнее и, словно осознавая важность этого события, придаёт своему лицу самое серьёзное выражение. Для начала малыш исполняет менуэт, несколько тяжеловесный и однообразный, скорее напоминающий учебное упражнение, чем танец. Но уже следующий опус пронизан грациозностью и очарованием. Слушателей так и подмывает пуститься в пляс. По знаку Шахтнера Наннерль выступает на середину комнаты и мелкими танцевальными па и движениями рук создаёт прелестную сопутствующую картинку. Вальдштеттен в восторге от маленького композитора и не жалеет слов благодарности. И тут он замечает, что у Вольфганга на глазах слёзы и он с превеликим трудом сдерживается от рыданий. Вдруг он срывается с места и выбегает из комнаты. Барон с удивлением смотрит ему вслед. Отец торопится объяснить:

— Это у нашего малыша такая странность: когда его хвалит человек, которого он уважает, он не радуется, а скорее даже огорчается.

— Я искренне сожалею, что невольно испортил ему настроение, — сокрушается барон.

— Вы не совсем правильно поняли меня, господин барон, — возражает отец. — Вольферль всегда с удовольствием играет перед людьми, разбирающимися в музыке, перед другими его выступить не заставишь. Но если знаток обращается к нему со словами благодарности, он стесняется, потому что знает о своём несовершенстве и считает себя недостойным таких похвал.

— Как же мне заслужить его прощение?

— Не утруждайте себя, уверяю вас, вы произвели на него неизгладимое впечатление. Я это по его глазам вижу. Если он стесняется незаслуженных похвал, то своих слёз ещё больше, и никакими просьбами и угрозами его не заставишь сюда вернуться.

Успокоенный этими словами, господин Вальдштеттен снова пожимает Леопольду Моцарту руку, прощается с ним и с Наннерль, не забыв передать привет многоуважаемой супруге хозяина дома. Леопольд Моцарт провожает гостей до порога. Вернувшись, открывает небольшой кошелёк, который ему вручил барон, и пересчитывает содержимое. На пороге появляется матушка Аннерль:

— Ну, Польдерль, как насчёт Вены?

— Всё-таки! А деньги на дорогу?

— Барон подарил мне сто талеров на дорожные расходы. На всё, конечно, не хватит. Но главное сделано.

Последующие недели уходят на приготовления к путешествию. Основное внимание уделяется музыкальной шлифовке обоих претендентов на титул виртуозов. По крайней мере, отец того мнения, что ничего более важного нет и быть не может, и в этом он находит полное понимание своих воспитанников, помноженное на их рвение. С утра до вечера, если только позволяют служебные обязанности, Леопольд оттачивает с детьми известные им уже вещи и проходит новые, причём требования он предъявляет самые высокие: заученное должно как бы само собой литься из-под пальцев. Они трудятся как пчёлы, забывая подчас о еде, так что добродушная Трезель, орудующая у себя на кухне, с тревогой отмечает, что из-за этих струн и клавишей её знаменитые зальцбургские клёцки почти совсем забыты.

На плечах матушки Аннерль вся экипировка отъезжающих. В глазах чистокровной австриячки Вена что-то вроде места пребывания высокородных и коронованных особ, живущих в сказочной роскоши. Так пусть же эти три человека, горячо ею любимые, не испытывают никакого стеснения, появившись в обществе князей, графов, баронов и их дам в ослепительных туалетах. Она ездит по лучшим магазинам за покупками, чтобы не упустить ни одной мелочи, и вскоре замечает, что деньги, выданные мужем по этому случаю, почти совсем истаяли. И однажды вечером признается ему в своих печалях.

Сначала тот морщит лоб, но потом, проверив все счета, признает, что в своих опасениях жена права; он тоже не недооценивает значения внешнего вида для достижения успеха и сам всегда старается одеваться как можно тщательнее. «Однако где же мне раздобыть денег? Не можем же мы появиться в Вене как жалкие просители». Он долго размышляет над тем, как поступить, и приходит в конце концов к выводу, что единственный человек, на помощь которого он может рассчитывать, это их домовладелец, торговец бакалейными товарами Иоганн Лоренц Хагенауэр.

И на другой день отец отправляется к возможному избавителю от всех неприятностей, который живёт ниже. Хагенауэр только-только отошёл от послеполуденного сна и сидит в шлафроке и ночном колпаке на лысой голове, покуривает трубку, попивает вино и листает еженедельную газету. Его округлое брюшко, круглая как арбуз голова, курносый мясистый нос, плутоватые глазки, очень красивый рот придают ему вид человека хитрого и добродушного одновременно, что никак не может отпугнуть просителя. Моцарт, которому хозяин сразу наливает стаканчик вина, обменивается с ним несколькими мало что значащими вежливыми фразами и сразу, безо всяких околичностей приступает к делу. Пока он объясняет, какие такие заботы привели его сюда, с застывшего лица Хагенауэра не сходит выражение благосклонной серьёзности.

— Разумеется, мой дорогой господин придворный капельмейстер, я с удовольствием помогу вам, — говорит домовладелец. — Такой концерт перед знатными особами недёшево вам обойдётся. Но как угадаешь, что из всего этого выйдет? А вдруг перед вами и вашими детьми откроются врата к славе? Боже мой, я так и вижу перед собой вашу Наннерль! То-то девчушка удивится при виде всей тамошней роскоши! А как обходительно её примут благородные дамы и кавалеры! А маленький волшебник — вот уж кто их удивит! Говорите же, дорогой друг, какая сумма вас устроит?

— Пятьдесят талеров, — признается Моцарт.

— А на какой срок вы едете?

— На несколько недель.

— Пятьдесят талеров на пару недель? А больше не надо? — И смеётся, довольный собой. — Вы на меня не обижайтесь, — продолжает он. — Но у вас слишком скромные запросы. На пятьдесят талеров вы себе в Вене ничего позволить не сможете, и даже на сто тоже не разбежишься, пусть вы каждый день и будете у кого-то в гостях. Двести талеров — совсем другое дело.

— О чём вы говорите, мой дорогой господин Хагенауэр? Разве при моих жалких доходах я когда-нибудь смогу вернуть вам такую сумму? Я и без того у вас в долгу.

Хагенауэр только отмахивается:

— Пусть у вас об этом голова не болит. Слава Богу, дело у меня поставлено хорошо. Пряности идут нарасхват. Отнесу ли я свои деньги в банк или дам пару сотен талеров с Марией Терезией вам в долг, какая, в конце концов, разница? Я знаю, за вами деньги не пропадут и вы мне их обязательно вернёте, когда ваш кошелёк раздуется, а это будет, вот увидите! Золотое у вас ремесло, дорогой Моцарт. — Он берёт понюшку табака и основательно чихает, прежде чем продолжить. — Увы, его великокняжеская милость со мной не совсем согласен, а? Что, прав я?

Моцарт согласно кивает.

— Да, да, ваш высокий властитель мало платит вам, музыкант. На развлечения в Мирабеле, украшательства и отделку дворца в Леопольдкроне он золотых дукатов не жалеет, а на живое искусство ему денег жалко. Но всё равно, дорогой господин Моцарт, вы уж мне поверьте: у вас золотая жила. Я, правда, всего-навсего торговец бакалейными товарами, в музыке разбираюсь не слишком-то, зато люблю я её от души, до того люблю, что, когда вы водите смычком по струнам, я себя всё равно что на седьмом небе чувствую. И вот за это самое — тут меня моё чутьё торговца не подводит, нет! — наш добрый Господь не оставит вас без вознаграждения в звонкой монете. Ладно, короче: вот вам сто талеров. Если не хватит, сразу дайте знать. Тут я с вас клятву возьму! Я не позволю, чтобы вы в имперской столице испытывали нужду!

По улыбке мужа матушка Аннерль сразу догадалась, что он возвратился не с пустыми руками. Ничего другого она не ожидала.

Теперь подготовка к отъезду пойдёт полным ходом. Терять время больше нельзя, сентябрь уже на пороге. Они с головой уходят в свои заботы, оставаясь невидимыми и недостижимыми для любопытствующих, которых даже в их маленьком городе предостаточно. Трезель оберегает покой домашних как злющий Цербер [7] . В виде исключения Моцарты принимают одного Шахтнера. Для Вольферля всякий его приход в радость.

Когда придворный трубач появился однажды вместе с Леопольдом Моцартом после церковной службы, малыш сидел за исписанным нотами листом, причём на его пальцах чернил было побольше, чем на бумаге. Отец склонился над листом:

— Клавирный концерт, — с гордостью отвечает мальчуган.

— Дай-ка посмотрю. — Он берёт опус в руки и покачивает головой. — Кто в этой пачкотне разберётся! Клякс больше, чем нот!

Он протягивает лист Шахтнеру, оба сначала снисходительно улыбаются, а потом на их лицах появляется серьёзное выражение.

— Странно, — говорит отец Моцарт, — всё по правилам. А ведь я его нотной грамоте не учил.

— Обрати внимание на этот пассаж в терции, — замечает Шахтнер и указывает пальцем на соответствующее место. — Разве не смело?

— Это да, но кому дано такое сыграть, Вольферль? Ты пишешь излишне сложно.

— На то он и концерт, папа.

— Ты считаешь, что концерт сам по себе должен быть трудным для исполнения?

— Тогда поглядим, сумеешь ли ты сыграть то, что сочинил на бумаге.

Вольферль готов хоть сейчас. Он садится за инструмент и начинает играть. Поначалу всё идёт сносно, но когда доходит до сложного момента, пальцы отказываются ему повиноваться. Как он ни старается справиться с трудным пассажем на свой лад, выходит это неловко.

— Вот видишь, — замечает Шахтнер, — ты пока своим нотам не господин.

— Надо пройти ещё несколько раз — получится!

— Да, кстати, а зачем ты так глубоко окунаешь перо в чернила? Понимаешь, чертёнок, сидящий в бутылочке, мстит тебе и так забрызгивает твои ноты, что ты сам их не узнаешь.

Разговор, который Вольфганг с удовольствием продолжил бы, прерывается появлением матери. Она мягко предлагает ему перейти в соседнюю комнату и примерить парадный костюм, который только что принесла портниха. Просьбы матери подавляют в душе мальчика всякое сопротивление, которое иногда с шумом вырывается наружу, если он углубился в свои музыкальные занятия и не желает, чтобы его отрывали. Да и тщеславие его подстёгивает. Он хватает протянутую матерью руку и семенит рядом с ней, покидая гостиную.

Мужчины не спускают глаз с уходящих. Только что пережитое отражается на их лицах по-разному: отец слегка растроган, а его друг улыбается во весь рот. Помолчав немного, Шахтнер доверительно говорит Моцарту, положив ему руку на плечо, — так он поступает всякий раз, когда сердце его переполняется радостью:

— Польди, у тебя растёт такой сын, что любой отец тебе позавидует. Мы ещё увидим, какие чудеса родятся на свете вместе с ним!

Близится день отъезда. К нему все готовы. У Леопольда Моцарта остался ещё долг вежливости: прощальный визит к их кормильцу, архиепископу Сигизмунду, который он оттягивал, как мог. Не то чтобы он боялся духовного владыку Зальцбурга, нет, его пугала только пропасть, существующая между высшим церковным сановником и им, придворным музыкантом; роль человека, находящегося в услужении, вредит сыну гражданина свободного имперского города Аугсбурга.

Но в один прекрасный день мать тщательно принаряживает детей, и все трое отправляются во дворец архиепископа, где им приходится довольно долго ждать в приёмной, прежде чем появляется молодой коадъютор и приглашает следовать за ним.

В просторной, не слишком подавляющей своей роскошью комнате, стены которой увешаны портретами священнослужителей в церковном облачении, за массивным столом с резными ножками сидит князь церкви — человек средних лет; его волевое лицо говорит о том, что он знает себе цену. После того как Леопольд Моцарт поцеловал протянутую ему узкую руку и дети последовали его примеру — Наннерль сделала ещё настоящий придворный реверанс, а Вольферль с серьёзным видом шаркнул ножкой, — высокопоставленный прелат обратился к своему придворному музыканту:

— Так вот, значит, каковы твои дети, о которых идёт столько удивительных слухов?

— Вашей высококняжеской милости известно, что в пересудах всё всегда выглядит преувеличенным.

Архиепископ берёт Наннерль за руку и разглядывает её:

— Говорят, ты замечательная певица, дитя моё. А берёшь ты уже верхнее «си»?

Девочка отводит взгляд от улыбающегося ей архиепископа и переводит его на отца. Она в стеснейии и не знает, как поступить.

— Не волнуйся, дитя моё, — уговаривает её архиепископ, — я лишь желаю услышать твой голосок.

Когда отец ободряюще кивает ей, она расправляет плечи и легко, играючи взлетает по звуковой лестнице до верхнего «си».

— Браво, браво, соловушка! — восклицает князь церкви. — Экзамен для Вены сдан! — И поворачивается к Вольферлю: — Теперь твоя очередь, дружок. Чем похвастаешься?

— Петь я не умею, ваша великокняжеская милость, — храбро отвечает мальчуган. — Только играю. Но для этого мне нужен инструмент.

— Инструмент? Ну, тогда нам придётся перейти в мою музыкальную гостиную.

— Как вам будет угодно, я готов.

Чистосердечие и открытость мальчика заставляют архиепископа рассмеяться.

— Хорошо, в другой раз, — говорит он, — Считай, сегодня тебе повезло. Но когда вернётесь из столицы, обязательно явишься ко мне и сыграешь то, с чем выступал перед господами в Вене.

— Во всём слушайся отца. Он тебя только добру научит. Ты ведь его очень любишь?

— После доброго Господа Бога сразу идёт папа.

— Вот и славно. Ты хороший сын. — И снова поворачивается к придворному музыканту: — У тебя способные детки, да. Пожелаю тебе и твоим близким приятного путешествия в Вену! Но смотри мне, не перетруждай их! И вот ещё о чём прошу не забывать, Моцарт, ты у меня в услужении. Я твою просьбу удовлетворил, отпуск на несколько недель тебе предоставил, и сделал это с удовольствием. Однако это не означает, что ты можешь продлить его по своему усмотрению. Мы также намерены наслаждаться твоей игрой на скрипке, как и жители Вены. Ты меня понял?

— Разумеется, мои обязанности перед вашей великокняжеской милостью для меня превыше всего.

Архиепископ только пренебрежительно машет рукой.

— Вам, музыкантам, верить нельзя, — улыбается он. — Когда аплодисменты начинают кружить вам голову, вы о своих обязанностях и думать не думаете. Однако на сей раз поверю на слово. Вы поедете через Пассау?

— Да, по плану нашей поездки это предусмотрено, ваша высококняжеская милость.

— Я напишу вам рекомендательное письмо для епископа Пассау. Это может вам пригодиться. Там же вы познакомитесь с каноником, графом Херберштайном, моим добрым другом, который будет вас опекать.

Леопольд Моцарт отдаёт поклон, дети тоже кланяются.

— И вот что ещё я хотел сказать. О дорожной приплате для вас я побеспокоился. Деньги на дорогу получишь вместе с рекомендательными письмами у моего коадъютора. Так, а теперь с Богом! Счастливого пути!

Моцарт почтительно откланивается и, получив у вежливого коадъютора деньги и письма, покидает с детьми дворец архиепископа. Довольный тем, что церемониальный визит позади, и тем, что он опять возвращается домой на коне, хотя получено им всего-то двадцать пять талеров, что при чрезвычайной скаредности его кормильца во всех вопросах, связанных с музыкой, следует считать милостью редкостной. Он идёт по улице уверенно, упругим шагом. Дети тоже сбросили с себя непривычную, но предписанную им серьёзность и, весело переговариваясь, торопятся за ним вприпрыжку, словно возвращаются с праздника. Предстоящая поездка будоражит им кровь.

Прелестным августовским утром за пределы резиденции архиепископа выехала престранная повозка — не то коляска, не то фургон, — под открытым верхом которой стояли прикрытые парусиной пианино и мешки с верхней одеждой. Отец Моцарт сидит между своими детьми, одетыми в тёплые пальто и шапки, словно путешествие происходит в зимнюю пору, занятый мыслями о грядущих событиях. Но дети тормошат его, задают без конца вопросы — ведь они видят столько нового и всему требуется дать объяснение. Леопольд Моцарт рад, когда дети, укачавшись от непривычной езды, засыпают. А потом, когда меняют лошадей и есть время перекусить, вопросам опять нет конца.

К вечеру третьего дня семейство Моцартов прибывает в Пассау. Но бог погоды словно только и дожидался их появления, и после ночной бури он разверзает все хляби небесные, низвергая в этот и последующие дни целые водопады, так что у приезжих не было ни малейшей возможности познакомиться с достопримечательностями Пассау.

Проходят пять дней, пять томительных из-за этой непогоды дней, прежде чем его княжеская милость даёт зальцбургским музыкантам знать, что он согласен послушать выступление чудо-мальчика — заметим, кстати, одного чудо-мальчика. Это немногословное послание действует на Леопольда Моцарта столь обескураживающе, он так оскорблён, что в первый момент готов даже уехать из Пассау. Вид плачущей дочери лишь укрепляет его в этом намерении. Граф Херберштайн появляется вовремя и, применяя всё своё дипломатическое искусство, старается спасти ситуацию. Он объясняет, что в силу церемониала епископского двора появление здесь особы женского пола, даже если она находится в детском возрасте, запрещено и что его предстоятель-епископ в этом отношении строго придерживается традиций и неумолим. Поэтому надо его понять; пригласив маленького музыканта, он, естественно, пригласил и Леопольда Моцарта, его отца и наставника. Тут подаёт голос сам Вольферль:

— Если Наннерль не разрешают петь, я играть не стану, — заявляет он как о чём-то само собой разумеющемся.

Каноник приподнимает головку мальчика своими ухоженными руками и с нарочитой серьёзностью спрашивает:

— Ты ведь не собираешься лишить нас радости, на которую мы все так рассчитывали?

— А эти господа в музыке разбираются?

— Вольферль, ты чересчур много себе позволяешь, — строго говорит отец.

— Зачем же так? — возражает Херберштайн. — Просто он требователен. И мне это нравится. Будем надеяться, они воздадут тебе по заслугам. — И он поворачивается к Наннерль: — А ты, юная девица, не расстраивайся, что тебя там не будет. Там соберутся одни старики. Вот в Вене ты произведёшь настоящий фурор!

Музыкальная академия прошла в назначенный час в большом зале дворца епископа, убранного в холодном стиле позднего барокко, и присутствовало на ней человек пятьдесят почти исключительно духовного звания. Когда отец и сын — один со скрипкой, другой у фортепиано — завершили свою программу, с некоторым опозданием раздались скупые, сдержанные аплодисменты. Епископ жестом подозвал Моцартов к себе. Строгое, аскетическое лицо высокого церковного сановника нисколько не потеплело, даже когда он выдавил из себя несколько слов похвалы.

— В данном случае слухи оказались не слишком преувеличенными, — размеренно проговорил он. — Мальчик одарён чрезвычайно. Я слышал, будто он осмеливается уже руководить органом? — Он так и выразился.

— Пока это всего лишь робкие попытки, ваша княжеская милость. Однако этот инструмент пользуется его особенной любовью.

— Рад слышать. — И, обратившись к Вольфгангу, продолжил: — Это благороднейшее служение в царстве Госпожи Музыки. Посвяти же себя ему целиком и стань в католической стране тем, кем в протестантской стал Себастьян Бах. Запечатлей мои слова в сердце своём. А в поощрение прими от меня это даяние. — И вложил в его руку завёрнутую в шёлковую бумагу монету.

В гостиный двор, где их с нетерпением поджидала Наннерль, они вернулись в подавленном состоянии. Леопольд Моцарт развернул бумагу — в ней был золотой дукат. При виде этой красивой монеты он испытал чувство горечи. «Вот, значит, каков княжеский гонорар за концерт и пять дней вынужденного ожидания, — подумалось ему. — Вот как низко благородные господа ставят наше искусство. Если и в Вене нас отблагодарят подобным же образом, представляю, с какой горой долгов я вернусь домой».

А дети, не догадывавшиеся О заботах отца, разглядывали сверкающую монету. Им казалось, что это высокое вознаграждение. Отец не стал их разочаровывать, но напомнил — пора в постель!

Самому ему не спится, он садится за стол и пишет письмо своему другу Хагенауэру, в котором изливает свои печали и обиды.

Для продолжения поездки в Линц семья Моцартов воспользовалась на другое утро так называемым «водным ординаром», вместительным судном, которое помимо грузов перевозило также и пассажиров в каютах. Повозку с клавиром погрузили на верхнюю палубу. После долгой непогоды сквозь обрывки облаков нашим путешественникам дружелюбно улыбалось солнышко.

Прежде чем судно снялось с якоря, случилось происшествие, которое привело Вольферля в страшное возбуждение. На причале оказался старый, почти ослепший нищий, который выпиливал на своей жалкой скрипочке трогательную мелодию, надеясь привлечь внимание отплывающих и выпросить у них подаяние. Мальчик уже положил ему в руку монетку, но скрип струн его раздражает, Вольфганга так и подмывает взять свою скрипочку и сыграть что-нибудь бедному музыканту. Отец не позволяет. Но взгляд Вольферля прикован к нищему скрипачу. Тот как раз нагибается, чтобы поднять с земли несколько брошенных ему монет, но делает это неловко, теряет равновесие и падает в воду. У мальчика из груди вырывается такой пронзительный крик, что все поворачиваются в его сторону. Леопольд Моцарт и граф Херберштайн, присоединившийся к путешественникам, всячески пытаются его успокоить, но тщетно. А тем временем два матроса вытащили утопающего из воды и положили на берегу, где он довольно скоро пришёл в сознание. А скрипку унесло течением, и она покачивается на волнах уже довольно далеко от судна. Вольферль немного успокаивается, когда каноник объясняет ему, что нищего спасли.

— А его скрипочка? — ужасается тот. — На что этот бедный человек будет жить?

И он упрашивает отца отдать старику полученный вчера от епископа дукат, чтобы тот купил себе новую скрипку. Хотя золотая монета связана у Леопольда Моцарта с неприятными воспоминаниями и он с удовольствием исполнил бы просьбу сына, но такой подарок для них — чрезмерная роскошь. Он выкладывает гульден, и после того как граф Херберштайн присовокупил к нему свой, а другие пассажиры, тронутые поведением маленького мальчика, добавили ещё и ещё, получилась в конце концов порядочная сумма, которой, как объяснили Вольферлю, вполне хватит, чтобы бедняк купил себе скрипку куда лучше утерянной.

Одна из пассажирок, высокая бледнолицая дама, положила деньги в маленький кошелёк и передала его Вольферлю; тот вместе с каноником спустился по сходням и отдал деньги полуслепому музыканту, произнеся несколько слов в утешение. По голосу старик сразу узнал, что перед ним ребёнок, взял его руку в свои и погладил её, благодаря за доброту:

— Пусть всемогущий Господь Бог благословит тебя, чтобы твои нежные ручки осчастливили ещё многих и многих!

После этого случая мальчик оказался в центре всеобщего внимания. А когда прошёл слух, что он вдобавок ко всему ещё и одарённейший ученик Госпожи Музыки, он сразу становится всеобщим баловнем. Некоторые попутчики захотели даже прервать путешествие в Линце, чтобы присутствовать на концерте мальчика. Но осуществила это намерение только красивая бледнолицая дама, которая дала ему кошелёк для бедняка и всю дорогу не спускала с Вольферля своих красивых серых глаз.

Линц произвёл на наших музыкантов заметно более приятное впечатление, чем негостеприимный и чопорный Пассау. Уже сам приём в городе! Сёстры Канер, две старые девы, к которым их поставили на квартиру, окружили их таким вниманием и заботой, будто дети были их горячо любимыми племянниками.

На другой день каноник повёл своих подопечных к владетельному князю, графу Шлику с визитом вежливости. Самого хозяина не было дома, однако графиня Аврора, милейшая венская аристократка, приняла гостей, и между ними сразу завязалась живая беседа. Всё, что говорила графиня, выдавало её утончённость и сердечность, делающие как бы несущественной разницу в происхождении и положении в обществе, что особенно тронуло Леопольда Моцарта. Каноник, хорошо знакомый с графиней, в который уже раз показывает себя благородным кавалером и подробно объясняет ей причины их опоздания.

— Наш духовный пастырь был, к сожалению, в дурном расположении духа и отложил приём на несколько дней, — произнёс он с тонкой улыбкой. — Сегодня я, надо вам сказать, придерживаюсь того мнения, что лучше бы им вообще объехать Пассау стороной. Приём ни в коей мере не соответствовал уровню выступления.

— Да, да, уж эти мне духовные пастыри! Но не будем на них обижаться. Им приходится утешать столько бедных и заблудших, что те, кого благословил Господь, у них на последнем месте. — В её словах звучит несомненное лукавство. — Вам, господин Моцарт, известно это по собственному опыту. Однако оставим это. Я постараюсь употребить все свои силы, чтобы исправить эту ошибку. Но прошу вас оказать мне некоторое снисхождение: мне тоже придётся просить вас набраться терпения. Чтобы добиться достойного итога выступления, я должна заинтересовать публику вашим концертом. На это потребуется время. Надеюсь, однако, что пяти-шести дней будет достаточно.

Она предоставляет Моцартам на всё время их пребывания в Линце свою квартиру и музыкальный салон. Услышав о музыкальном салоне, Вольферль робко спросил, можно ли его увидеть.

— Разумеется! — говорит графиня и сама провожает Моцартов туда.

Восхитительный зал, весь выдержанный в нежно-фиолетовых тонах, с тонкими золотыми планочками сверху и по бокам. Здесь стоят разные инструменты. По стенам — клавесин, спинет [8] и цимбалы, в угловой стеклянной витрине несколько скрипок, флейты и кларнеты, а в углу напротив одиноко скучает арфа. Вольферль обходит гостиную, внимательно разглядывая один инструмент за другим. Дольше всего он задерживается перед арфой, которую ему никогда прежде видеть не приходилось. Очень хотелось бы услышать, как она звучит! Графиня Аврора садится за арфу, берёт несколько пробных аккордов и исполняет известный романс. Мальчик следит за плавными движениями её рук, и отец, который внимательно за ним наблюдает, угадывает его волнение. Когда красавица арфистка заканчивает свою импровизацию и опускает руку на колени, мальчик припадает к ней губами и целует с детской непосредственностью.

Графиня держит своё слово, и одно развлечение для детей Моцарта следует за другим. То она в хорошую погоду ведёт их на прогулку, то приглашает их сверстников, девочек и мальчиков, и устраивает увеселения, игры и танцы, угощает горячим шоколадом с печеньем и пирожными, а под занавес детей ожидает роскошный фейерверк; то в её саду даёт представление знаменитый в этих краях кукольный театр, и графиня подбивает детей участвовать в составлении живых картин. И энергия её, и терпение кажутся безграничными, она как бы заново переживает свои детские годы и игры её детей, мальчика и девочки, которые учатся сейчас в Вене.

Иногда появляется и хозяин дома, тоже участвует в увеселениях, но только в качестве слушателя. Особенное внимание он уделяет детям Леопольда Моцарта, ему хочется расшевелить сдержанно-неприступную Наннерль, что ему удаётся не вполне, в то время как Вольферль сразу сбросил с себя серьёзность и раскрылся во всём своём простодушном естестве. Оба они, выросшие под строгим присмотром отца, уделявшего внимание исключительно музыкальному воспитанию, чересчур рано обрели недетскую уравновешенность. Вот почему этот совершенно новый для них мир детства стал как бы путешествием в неизвестную волшебную страну, где чудес не счесть, тем более что всегда рядом графиня Аврора, готовая их объяснить.

Вот наконец наступает и долгожданный вечер концерта. Для этой академии, как здесь принято называть подобные музыкальные вечера, графиня Аврора сняла просторный зал городской ратуши. Несмотря на все её старания, в зале занято чуть больше половины мест, но настроение праздничное, все в нетерпении.

Отец Моцарт составил программу по возрастающей сложности. Сам он скромно остаётся в тени, лишь один раз выступив как солист со скрипичной сонатой собственного сочинения. Своё участие в концерте он ограничивает аккомпанементом дочери или игрой в дуэтах с сыном.

Если Наннерль своим хрустальной чистоты голосом и легко льющейся из её горла колоратурой от одного номера к другому вызывает всё большее изумление слушателей, то когда Вольферль — сначала вместе с сестрой, а потом один — начинает демонстрировать своё пианистическое мастерство, это изумление переходит в восторг, который после исполнения им собственных произведений становится неописуемым. Таких бурных аплодисментов этот зал ещё не слышал.

Часть публики приподнимается, чтобы поверх голов сидящих впереди разглядеть, как это у мальчика получается, а другие подбежали даже к самому подиуму, дивясь его необыкновенной технике. Но ему их любопытство нипочём. Он настолько ушёл в музыку, что не видит и не слышит ничего из происходящего вокруг и как бы возвращается с неба на землю, лишь когда его окружает целая стайка дам, осыпающих комплиментами и всяческими нежностями. Но лишь одна дама из всех присутствующих, напоминающих ему почему-то больших пёстрых бабочек, существует для него, только её он отличает — графиню Аврору. Она склоняется к нему, целует в лоб, и глаза Вольфганга сияют.

— До свидания в Вене, мой маленький волшебник, — слышит он её задушевный голос.

Зал уже почти пуст, кроме графа с графиней и Леопольда Моцарта, с детьми здесь никого нет.

— О, госпожа графиня, замечательно! — ликует Вольферль. — Теперь я не боюсь больше выступать перед знатными господами в столице.

— Да, мой мальчик, — добавляет граф Шлик. — Ты можешь безо всякого стеснения предстать перед их величествами, ты действительно хорошо выдержал экзамен. Наш друг Херберштайн уже отбыл, и, насколько я его знаю, он успеет подготовить там почву.

Они прощаются, и семья Моцартов возвращается в графской коляске в дом сестёр Канер, которым тоже посчастливилось побывать на академии. И теперь они дают волю своим чувствам, угощая детей пирожками и разными вкусностями. Вдобавок они пытаются перещеголять одна другую в неумеренных комплиментах. Но Вольферлю это быстро наскучило, и он просится в постель.

Прежде чем отправиться спать, Леопольд Моцарт пересчитывает выручку. Причин для недовольства быть не может: чистой прибыли остаётся ровно сорок гульденов.

Утром в день отъезда порог гостиной, где Леопольд Моцарт сидел за очередным подробным письмом к Хагенауэру, переступила их знакомая, красивая бледнолицая дама, тоже квартировавшая у сестёр Канер. Извинившись, она попросила Моцарта уделить ей несколько минут.

Моцарт пригласил её сесть.

— Возможно, вам покажется странным, что я прервала моё путешествие в Линце, узнав о вашем предстоящем концерте. Позвольте объясниться. Я рано овдовела — мой муж был австрийским офицером и погиб в сражении при Лейтене [9] , — а моего единственного сыночка, он был в возрасте вашего Вольферля, унесла в прошлом году злая болезнь. — Она на минуту умолкла и продолжала несколько охрипшим голосом: — Этот мальчик был моим единственным утешением в одиночестве. Он был таким живым, подвижным, развитым и способным — особенно к музыке! Горделивое воображение матери рисовало мне его уже знаменитым музыкантом, очаровывающим со сцены сердца слушателей, точно так же, как ваш чудо-ребёнок вчера вечером. Однако судьба жестоко разрушила мои надежды, и у меня ничего, кроме горестных воспоминаний, не осталось. Теперь вы поймёте, почему я всем сердцем привязалась к Вольферлю. — Она протянула Моцарту руку, которую тот почтительно поцеловал. — Я хочу обратиться к вам с просьбой. От супруга, который был хорошим скрипачом, мне в наследство достался замечательный инструмент, я собиралась со временем подарить его моему Фердлю. А сейчас я не вижу ничего лучшего, чем передать скрипку в руки вашего Вольферля. Тем более он сказал мне, что мечтает и в скрипичном искусстве во всём следовать урокам своего отца. Инструмент сейчас находится в Вене. И я от всей души желаю, чтобы маленький волшебник получил его в подарок на Рождество. Вот письмо, получатель которого вручит вам эту скрипку. — Она достала из ридикюля письмо и протянула его Моцарту.

— Вы бесконечно осчастливите меня и моего сына этим драгоценным подарком. Но как же мне отблагодарить вас за этот дар?

— В этом нет нужды. Хотя постойте. Я напишу вам адрес одного талантливого молодого художника в Вене, закажите ему написать портрет вашего Вольферля. И пусть он до моего возвращения в столицу будет у того господина, который вручит вам скрипку. Я буду с любовью хранить его.

— С превеликой радостью выполню это ваше пожелание.

Дама встаёт, Моцарт тоже.

— Заранее примите мою благодарность, — говорит она, протягивая ему на прощанье руку.

— Но как же я объясню сыну, от кого он получил подарок? Ведь ваше имя ему неизвестно.

— К чему ему моё имя? Скажите лишь, что это от той дамы, которая дала ему кошелёк для слепого нищего. Через час я уезжаю в Богемию к моей замужней сестре и пробуду у неё долго. Не исключено, что наши пути ещё сойдутся. В любом случае я буду внимательно следить за карьерой юного Вольфганга Моцарта. Передайте привет ему и вашей очаровательной дочурке Наннерль.

Моцарт кланяется ей, она дружески ему кивает и столь же бесшумно, как и появилась, исчезает в соседней комнате.

После трогательного прощания с гостеприимными сёстрами Канер, у которых даже слёзы навернулись на глаза, они отправляются на судно. Похолодало, задул сильный ветер, но в каюте приятное тепло. Вечером, когда судно бросает якорь у пристани в Маутхаузене, Моцарты на берег не сходят; завтра на рассвете путешествие будет продолжено.

Около полудня они попадают в Ипс, где стоянка несколько часов. Два подсевших в Маутхаузене на судно монаха-минорита и монах-бенедиктинец, сразу привязавшиеся к Вольфгангу, выражают пожелание присутствовать на обедне в местном монастыре францисканцев. Из разговора с отцом они узнали о способностях его сына и о том, как он увлечён игрой на органе. Стоило одному из них скорее в шутку, чем всерьёз высказать пожелание послушать Вольфганга, как тот сразу выпаливает:

Итак, трое монахов и Леопольд Моцарт с сыном отправляются в церковь монастыря францисканцев, до которой совсем недалеко, а Наннерль остаётся на судне. Они поднимаются на высокие хоры, где органист-францисканец, услышавший о необычном пожелании малыша, поначалу немало удивлён: а вдруг он что-то не так расслышал? Однако после того как монахи в один голос принимаются его уговаривать, он, добродушно улыбаясь, берёт мальчика на руки и подсаживает на высокую скамейку.

Безо всяких проволочек Вольфганг начинает играть прелюдию на клавиатуре, а отец помогает ему только на регистрах. И орган поёт, разливается флейтой, гремит и рокочет, наполняя этим полнозвучием церковный неф. Все четверо монахов стоят подле маленького органиста, широко раскрыв глаза.

По всей церкви проплывает мощный органный аккорд. Когда он затих, продолжает звучать флейтовый регистр. Мягкие голоса гамбы допевают мелодию до конца, тихо и проникновенно.

Тем временем зал заполнился монахами-францисканцами, которых привлекли звуки музыки в неурочный час. Кое-кто из братьев стоял, опустив очи к полу и сложив руки, другие прикипели взглядами к маленькому органисту, группа молодых монахов, стоящих несколько в стороне, оживлённо переговаривались полушёпотом, обсуждая загадочное событие. Рядом с ними пожилой брат прислонился к колонне и совершенно ушёл в себя, скрестив руки на груди. Его губы едва заметно шевелятся. Когда отлетел последний звук, он очень тихо произносит:

— Звучащий сад Господень.

Другой францисканец подхватывает это и передаёт дальше. Скоро эти слова доходят до всех святых братьев, и каждый из них, покидая церковь, шепчет:

— Звучащий сад Господень.

Холодным туманным вечером в начале ноября в гостиной Хагенауэров хозяева и матушка Моцарт сидели при свете свечей у камина, в котором потрескивали сухие дрова, и говорили, конечно, о странствующих музыкантах. Леопольд Моцарт, обычно добросовестно сообщающий обо всех событиях своему другу Хагенауэру, вот уже две недели безмолвствует. Это беспокоит матушку Аннерль: как там дети и муж, здоровы ли?

Неожиданно открылась дверь, и в гостиную вошёл Шахтнер. Было видно, что он в хорошем расположении духа и принёс какие-то вести. Действительно, он пришёл с письмом от барона Вальдштеттена. Согревшись пуншем, Шахтнер начинает его читать:

— «В среду, шестого октября, в три часа пополудни, маэстро Моцарт со своими превосходными детьми водным путём прибыл в Вену. По договорённости с графом Херберштайном я присутствовал при встрече. Могу свидетельствовать: радость при встрече была обоюдной. Вольфгангерль сразу захотел обнять меня, хотя ростом он мне едва по пояс. Я поднял его, и мальчик прижал меня к своей груди. Потом начались обычные формальности, через которые подвергается каждый, кто приезжает в столицу, желает он того или нет: проверка документов и, главное, таможенный досмотр. Особенно надолго задержал Моцартов старший таможенник из-за клавира: за всё время его службы не было ещё случая, чтобы приехавшие в Вену везли с собой подобный инструмент. Моих ходатайств он словно и не слышал. И тут к нему смело подбегает Вольфгангерль и с гордостью заявляет:

— Это мой инструмент, господин главный таможенный контролёр, на нём я буду играть перед императрицей.

Недовольное лицо чересчур дотошного чиновника несколько разгладилось. Удивлённо посмотрев на Вольфганга сквозь роговые очки, он сказал:

— Хотел бы я посмотреть, мальчик с пальчик, что ты способен извлечь из такого большого ящика.

Вольфгангерль, который за словом в карман не полезет, отвечает:

— Вы прикажите только поставить этот ящик на землю и сами убедитесь. А если это отнимет у вас слишком много времени, я готов сыграть вам что-нибудь на скрипочке.

Он попросил отца достать его скрипку и храбро сыграл на ней один из своих менуэтов — одно удовольствие было послушать. Видели бы вы выражение лица таможенника! Только что хмурый, он так и расплылся в улыбке.

— Нет, ты скажи, вот чертёнок! Вот это искусник! Ну слыханное ли дело. — всё повторял и повторял он.

Потом с превеликим уважением подписал разрешение на въезд и даже напросился в гости к семейству Моцартов, для чего записал адрес дома Тишлеров на Хирберггассе».

Чтение письма прерывается громким смехом: это не удержался Хагенауэр, живо представивший себе смелую атаку Вольферля. Матушка Аннерль не произносит ни слова, но довольная улыбка на её губах выдаёт материнскую гордость. Шахтнер осушает кубок с пуншем — чтобы голос звучал повыразительнее — и продолжает чтение письма:

— «После этого вступления я постараюсь рассказать вам о приёме, оказанном нашим музыкантам, частично по собственным наблюдениям, а частично по рассказам очевидцев.

Едва прошёл слух о приезде семейства Моцартов, в дом Тишлеров так и посыпались приглашения от знатных жителей Вены, иногда по нескольку на один день; а после полудня и до самого вечера сюда подъезжают коляски, чтобы отвезти гостей из Зальцбурга то на дневной концерт, а то на академию. Нет слов, граф Херберштайн и графиня Шлик постарались на славу, подготовив здесь почву.

Как мне перечислить все дворянские дома, в которых Вольфгангерль и Наннерль произвели фурор? Весь высший свет Вены видел их. Сам я, конечно, поспевал не повсюду, но где бы я ни присутствовал, происходило одно и то же: сначала публика проявляла лишь недоверчивое любопытство и вела себя сдержанно, но от пьесы к пьесе «разогревалась», а потом уже открыто проявляла свой восторг.

Слухи о триумфах единственного в своём роде трио скоро дошли до их императорских величеств, и наша уважаемая императрица пожелала незамедлительно увидеть чудо-детей. Итак, они предстали перед узким кругом императорской семьи на академии в замке Шёнбрунн. Впоследствии эрцгерцог Леопольд поведал мне подробности их выступления, которые я и намерен вам передать. Её величество была в высшей степени любезна и дала юным дебютантам в полной мере почувствовать своё благорасположение. Наш Вольфгангерль проявил свою обезоруживающую непосредственность и смелость, бросившись императрице на шею и поцеловав её, чем вызвал её искреннее удовольствие.

Не умолчу я и об одном премилом происшествии, о котором мне также поведал наш высокородный благожелатель. Императрица-мать поручила двум младшим эрцгерцогиням развлекать маленьких Моцартов во время перерывов в концерте; они с пылом приступили к делу и сразу повели Вольфгангерля и Наннерль по залам дворца, где выставлено столько замечательных предметов. При этом Вольфгангерль, бегавший от одного к другому, поскользнулся на гладком паркете и растянулся во весь рост. Десятилетняя принцесса Каролина разразилась громким смехом, а принцесса Мария Антуанетта — ей семь лет — подбежала и помогла упавшему подняться. По-видимому, мальчик сильно ударился коленкой, потому что даже поморщился от боли, но тут же храбро подавил боль и не дал пролиться ни слезинки. А принцессе сказал с комичной серьёзностью: «Вы очень добры, принцесса. Я с удовольствием женюсь на вас». Её старшая сестра рассмеялась ещё громче, и Наннерль тоже присоединилась к ней. А Мария Антуанетта смущённо молчала.

Когда дети вернулись в салон, императрица заметила по походке Вольфгангерля, что что-то произошло, и сразу спросила, что именно. Принцесса Каролина как самая языкастая дала матери полный отчёт на своём восхитительном венском диалекте, не забыв при этом упомянуть и о неожиданном предложении руки и сердца со стороны Вольфгангерля, после чего её величество обратилась к маленькому жениху с вопросом:

— Как это ты пришёл к такой мысли, мой мальчик?

— Из чувства благодарности, ваше величество. Она была так добра ко мне, — ответил он прямо и скосил глаза на старшую принцессу. — А вот сестра, наоборот, надо мной посмеялась.

Сидевшие в кругу придворные дамы подняли свои вееры, чтобы скрыть улыбки. А императрица притянула Вольфгангерля к себе, с нарочитой строгостью посмотрела ему в глаза и заметила:

— Что скажет Госпожа Музыка, если ты готов ей изменить? Раз у тебя появились столь земные желания, то.

Несколько секунд мальчик молчит, словно размышляя, а затем отвечает:

— Ей останется только согласиться; моя матушка сказала: холостяк — мужчина наполовину. »

— Нет, каков шалун! — неожиданно громко восклицает матушка Аннерль. — Мальчишка опозорит всю нашу семью, Вот к чему приводит, когда ребёнок отбивается от материнских рук.

— Стоит ли сердиться, дорогая госпожа Моцарт, — вмешивается Хагенауэр. — Это шутка, только и всего! И наша многоуважаемая добрая императрица — дай ей Бог долгих лет жизни! — наверняка от души посмеялась. Кстати, разве наша здешняя красавица, Филиппина Вельзер, не вышла замуж за эрцгерцога? А вдруг выйдет совсем наоборот и сын бюргера женится на эрцгерцогине? От Вольферля всего можно ожидать.

— Вы правы, Хагенауэр, — ухмыляется Шахтнер. — Я так и вижу нашу добрую и заботливую фрау Моцарт свекровью эрцгерцогини.

— Бросьте вы ваши неуместные шуточки, — возмущается матушка Аннерль. — От письма барона Вальдштеттена у меня и без того голова идёт кругом. Не заморочьте мне её ещё больше.

И никто даже не замечает, что возмущается она больше для вида; письмо радостью отозвалось в её сердце, и, будь это возможно, она схватила бы сейчас своего Вольферля и задушила в объятиях.

— Продолжайте же, господин придворный трубач! — напоминает она. — Любопытно, что ещё непристойного они там натворили. Что пишет дальше господин барон?

— Тут всего несколько слов, — говорит Шахтнер и читает, понизив голос: — «Два дня спустя после выступления во дворце я как раз навестил наших дорогих музыкантов, когда приехал главный придворный казначей и по поручению её величества отсчитал господину Моцарту сто дукатов. Ещё он привёз Вольфгангерлю парадный костюм тончайшего полотна фиолетового цвета, сюртук и камзол с золотыми отворотами и шитьём. Их как будто шили на принца Максимилиана. А Наннерль получила придворное платье принцессы из белой тафты с богатой отделкой и много украшений. Дети сразу принарядились и прошлись перед нами: платья сидели на них как влитые, чему Вольферль и Наннерль никак не могли нарадоваться. Можно было подумать, что они и впрямь принц и принцесса. Но самым довольным изо всех показался мне господин Леопольд. Он несколько раз с чувством пожал мне руку, словно во мне была одна из причин их сегодняшнего счастья, а ведь я-то знаю: моя заслуга только в том, что я склонял его к поездке в Вену, чему он на первых порах так противился. С другой стороны, я доволен исходом нашего предприятия, и поэтому мы оба, мой дорогой господин Шахтнер, вправе порадоваться, ибо без ваших одобряющих слов мне бы никогда не удалось сломить сопротивление Вашего друга. Сейчас, узнав поближе, я полюбил его так же, как и Вы. Не поминайте меня лихом.

Ваш Игнац фон Вальдштеттен».

Беспокойство матушки Аннерль за детей не было необоснованным: через несколько дней после получения письма от Вальдштеттена Леопольд Моцарт сообщил, что Вольферль заболел какой-то разновидностью скарлатины, давшей, правда, осложнение не на носоглотку, а на тело, но благодаря уходу некоего доктора Бернхарда мальчик уже на пути к выздоровлению, однако о концертах пока нечего и думать. Несмотря на утешительные заверения мужа и уговоры супругов Хагенауэров, ничто не могло удержать её в Зальцбурге: она приводит в действие все известные ей рычаги, одалживает нужные на поездку деньги и уже два дня спустя скорым почтовым дилижансом выезжает в Вену. Трудно передать всю нечаянную радость семейства, когда она однажды вечером предстаёт перед ними. Вольферль весело бросается ей навстречу, протягивая ручонки, как только она переступает порог, и от этого все страхи мгновенно оставляют её. Бледность сына говорит о перенесённой болезни, но её радует, что постельный режим ему больше не прописан. Обычно сдержанная и неразговорчивая, Наннерль на редкость раскована и многословна, осыпает мать нежностями. А отец, Леопольд? Неожиданное появление жены застаёт его врасплох. Он ожидал чего угодно, только не этого. Привыкший оценивать любое предприятие с точки зрения его прибыльности, он мысленно подсчитывает, во что стала жене эта поездка, и делает неутешительные выводы. Однако виду не подаёт: радость встречи перевешивает любые другие соображения.

Рассказы, рассказы без конца. Столько всего случилось за это время! Дети совсем заговорили уставшую с дороги мать, и отец строгим голосом отправляет их спать. Оставшись наедине, супруги ещё долго беседуют. Леопольд обрисовывает ход болезни сына; от концертов пришлось, конечно, отказаться, отчего доходов заметно поубавилось, но он всё-таки рассчитывает до отъезда провести несколько выгодных концертов.

Матушка Аннерль нежно накрывает своей ладонью руку мужа:

— Ты ведь не сердишься на меня за то, что я приехала? У меня было так тяжело на сердце. Сразу думаешь о самом плохом.

— Да что ты, Аннерль! Я рад, что ты здесь. Больше в дальние странствия я без тебя не подамся. Конечно, Наннерль уже взрослая девочка, ей можно было бы доверить присмотр за мальчиком. Но тебе-то упрямство нашего младшего известно. Сестра для него не указ, у них дело разве что до драки не доходит. Будь ты с нами, он бы вёл себя по-другому.

— Как долго ты собираешься оставаться в Вене?

— Недолго. Каждый день обходится нам самое малое в дукат, да и на всякие мелочи деньги уходят. Знатные господа очень боятся заразиться, поэтому приглашений становится всё меньше. Здесь меня держит другое: венгерские магнаты зовут нас в Прессбург [10] , а они не из тех, кто мелочится. Правда, отпуск мой давно истёк. Надеюсь, архиепископ простит меня, когда я всё ему объясню.

Леопольд Моцарт не просчитался: выступления в коронном городе венгерских королей Прессбурге приносят ему полное удовлетворение; да, тамошние магнаты намного превзошли австрийских родовитых дворян как в восторгах, так и в щедрости. На рассвете двадцать четвёртого декабря наши осчастливленные путешественники выезжают из Прессбурга в удобном экипаже, купленном здесь же, и вечером того же дня, уставшие и продрогшие после езды по разбитой, в выбоинах и буграх просёлочной дороге, прибывают в свой венский приют. После долгой тряски настроение у них вовсе не рождественское.

Но отец Моцарт знает, как помочь беде. Он затопил единственную медную печку, и вскоре благотворное тепло разливается по комнате; выдвигает на середину гостиной столик, ставит на него два пятисвечника, берёт в руки молитвенник и читает вслух короткую рождественскую молитву, а мать с детьми, усевшись на кровати со сложенными руками, внимают ей. Закончив, Леопольд Моцарт берёт скрипку и играет хорал, остальные подпевают на три голоса.

Тем временем служанка приносит кастрюлю с дымящимся пуншем и большое блюдо с рождественским печеньем, и все с удовольствием угощаются. Вдруг отец Леопольд встаёт, идёт в другой конец комнаты и достаёт из сундучка какой-то предмет. И сразу возвращается, наигрывая на скрипке менуэт Вольферля. Мальчик молнией вскакивает с кровати, не сводя с него глаз. Он сразу заметил, что скрипка, на которой играет отец, ему незнакома. А тот, протягивая ему инструмент, говорит:

— Смотри-ка, Вольферль, это тебе сегодня принёс ангел Господень — в награду за твоё трудолюбие и успехи. Храни её!

Мальчик несколько раз переводит взгляд с отца на подарок. И наконец выдавливает из себя:

— Как мне поблагодарить этого ангела, если мы с ним не знакомы?

— Вообще-то вы знакомы, дитя моё. Помнишь красивую бледную даму, которая дала тебе в Пассау кошелёк для нищего музыканта?

— Да, эту даму с грустными глазами? Она всегда была так добра ко мне!

— Верно. И благодарность твоя будет состоять вот в чём: научись играть на скрипке так хорошо, чтобы незнакомая дама всегда могла этому порадоваться.

— Я хочу этого, хочу, папа! — восклицает Вольферль и, прижимая скрипку к груди с несказанной нежностью, ликует: — Моя скрипка! Моя скрипочка!

Праздничные дни приносят детям ещё множество приятных сюрпризов. Столик для подарков едва не обрушивается под их тяжестью: наряды, туфли, жабо, книги с картинками, украшения, игрушки, лакомства. Всё это из дворянских домов, в которых Вольферль и Наннерль давали концерты. Но всё внимание мальчика отдано скрипке. Он с ней почти не расстаётся и оба дня пробует на ней свои силы.

Их посещают гости: таможенный чиновник, чинивший им поначалу столько препятствий, прежде чем дать разрешение на въезд. Он принёс детям на Рождество прелестный марципановый торт в виде скрипки, чем вызвал их бурный восторг. Затем — брат красивой бледнолицей дамы и хранитель дорогого инструмента, господин фон Валлау, обходительнейший человек хрупкого сложения, которому Леопольд Моцарт в виде скромного ответного подарка преподнёс обещанный медальон из слоновой кости с портретом Вольферля для передачи в собственные руки великодушной дарительницы. И, наконец, «добрый дядя барон», как его называют дети, который часто радует их своими визитами и которого за его учтивость и отсутствие всякого дворянского высокомерия искренне полюбила матушка Аннерль. Этот столь трогательно озабоченный благоденствием семейства Моцартов австрийский кавалер особенно рад слышать, что господин придворный музыкант принял приглашение графини Кински, которому он, естественно, способствовал.

— Это будет как бы венцом вашей столичной антрепризы, — говорит Вальдштеттен. — Графиня уже давно готовится устроить торжественный обед в честь генерал-фельдмаршала графа Дауна [11] , победителя при Колине, и хотела бы по этому случаю представить дорогому гостю, гурману во всех отношениях, музыкальное семейство Моцартов.

— Вообще-то великие полководцы не слишком снисходят к мирным звукам лиры, — с улыбкой замечает Моцарт.

— О-о, не скажите. Правда, играет ли сам фельдмаршал на музыкальных инструментах и такой ли он ценитель музыки, как его знаменитый противник из Пруссии, судить не берусь.

— Ах, если бы мне хоть разок услышать, как мои играют перед такой благородной публикой, — замечает со вздохом матушка Аннерль. — Нет, нам, бедным бюргерам, этого счастья не видать!

— Нет, нет, вы непременно их услышите. Положитесь на меня.

— Правда?! — радостно и испуганно восклицает матушка Аннерль.

Её нетерпение перед концертом трудно описать. И действительно, благодаря стараниям барона она получает возможность послушать, как играют её дети и муж, — пусть и с балкона, где разместился небольшой камерный оркестр, и из-за занавеса, оставаясь невидимой для собравшихся. Ну и билось же её сердце!

Впервые в жизни видит она перед собой многолюдное светское общество, оживлённое и торжествующее. На первых порах она ослеплена светом сотен свечей в хрустальных люстрах, которые многократно отражаются в высоких настенных зеркалах. Потом она не в силах оторвать глаз от переливающихся всеми цветами радуги туалетов дам, которые столь грациозно выступают в своих драпированных кринолинах. Сидят ли они в креслах или прогуливаются об руку со своими кавалерами по залу, их накрашенные губы постоянно шевелятся, поддерживая оживлённую беседу. Отсюда, сверху, она слышится то далёким отзвуком водопада, то мягким плеском ручейка.

«Они веселятся, как и мы, — думает матушка Моцарт. — Но всё-таки по-другому. Своё веселье они прикрывают вуалью». В этом праздничном великолепии много причудливого.

Вот проходит спесивая светская красавица в невероятно пышном, покачивающемся туда-сюда кринолине, с немыслимо высоко взбитой причёской, утыканной цветами, и, оглядываясь по сторонам, строго лорнирует зал. Разве не похожа она на павлина?

А вот стареющая кокетка, сделавшая ставку на свои несметной цены драгоценности; она вызывающе выставляет напоказ сверкающие застёжки-аграфы, броши, колье, пряжки и кольца, как бы приглашая взглянуть на все оголённые части своего тела, от лба и до пальцев.

Рядом с ней прогуливается непомерно тучный господин в посаженном на корсет из палочек китового уса сюртуке, из-под которого виднеется пестро расшитая шёлковая жилетка жёлтого цвета, обтягивающая выступающее брюхо, она только подчёркивает его нездоровую полноту. Он останавливается перед юной красавицей, которая по сравнению с раскормленным фавном, старающимся выглядеть галантным ухажёром, кажется беззащитной нимфочкой.

Все эти странности моды, которые не увидишь в Зальцбурге, матушка Аннерль наблюдает из своего укрытия с понятным удивлением и насмешливой улыбкой. И вдруг, словно повинуясь чьей-то команде, на этот жужжащий человеческий рой ниспадает умиротворяющая тишина. Фланировавшие по залу гости торопятся занять места. Появляется гофмейстер в роскошном мундире и объявляет по-французски, что капельмейстер его милости князя-епископа Зальцбурга месье Моцарт имеет честь дать концерт, в котором заняты его шестилетний сын, Compositeur et maitre de musique, и одиннадцатилетняя дочь, la petite grand chanteuse [12] . Шестилетний композитор завершит концерт произведениями собственного сочинения.

Матушке Аннерль становится не по себе. Она ожидала, что в зале наступит полная тишина. Но ничего подобного, никакой благоговейной тишины. Наоборот, спокойное ожидание, предшествовавшее объявлению гофмейстера, уступает место оживлённому шушуканью и громким репликам. Публика успокаивается только после того, как её домашние, муж со скрипкой, а дети за клавиром, начинают выступление с небольшой сюиты.

Приподнятое настроение гостей, какие-то полчаса назад вставших из-за стола после обильной трапезы, не позволяет им сразу сконцентрироваться на музыке. А музыкантов это словно не трогает, они делают своё дело со всем возможным старанием.

Матушка Аннерль от злости прямо из себя выходит; это безразличие она воспринимает как личное оскорбление. Как бы ей хотелось высказать прямо в глаза бесстрастным аристократам всё, что она о них думает!

Но когда Наннерль своим нежным звучным голосом исполняет выходную арию, все внизу умолкают, а потом впервые начинают аплодировать. Лед поверхностного интереса подтаял, подогретый проснувшейся восприимчивостью ценителей музыки. И даже те, кто в ней не особенно разбирается, догадываются, что происходит что-то необычное. У матушки Аннерль падает камень с сердца. Она так боялась, что искусство её детей не найдёт ответа в душах этих людей! А как эта публика встретит её Вольферля? Это беспокоит её, более того — пугает. У неё такое чувство, будто неведомая сила тянет её к клавиру и заставляет играть, а у неё не шевелятся пальцы и она со стыда готова провалиться сквозь землю. На несколько секунд она даже закрывает глаза, чтобы прогнать это видение. До её слуха доходят знакомые звуки. Открыв глаза, она видит, как легко, без видимых усилий играет её Вольферль. Странное дело, дома она много раз слышала эту мелодию, но сейчас она звучит совершенно иначе, в ней словно нет ничего земного, она как бы доносится из сфер. По выражению лиц гостей она видит, что многие из них испытывают похожие чувства; они слушают её сына с такой же сосредоточенностью, как если бы внимали торжественной проповеди в церкви. Их немое молчание прерывается с последними звуками музыки, когда он встаёт и кланяется рукоплещущей публике первых рядов.

Теперь каждая последующая пьеса становится поводом для шумных выражений одобрения, завершающихся громом аплодисментов, когда Вольферль под занавес исполняет собственное произведение. Матушка Аннерль глазам своим не верит, когда пожилой генерал-фельдмаршал, грудь которого увешана орденами, высоко поднимает мальчика и, указывая на него публике, с чувством декламирует: