Мифы о Грузии в русской культуре

Евгений Евтушенко… Как красиво, с какой любовью сказано, с каким пониманием традиции! Евгений Александрович! Где Ваш голос сегодня?

О, как душа моя тоскует по свободе!

Придет ли ночь или настанет день -

Мысль о моем истерзанном народе

Преследует меня, как горестная тень.

Сижу ли я в семье моей любимой,

Молюсь ли в храме - всюду вслед за мной,

Она как спутник следует незримый,

Чтоб возмутить душевный мой покой.

И тайный голос, сумрачный и страстный,

Не устает мое сознанье жечь:

- Пора, пора! Иди на бой опасный!

За родину свою вздыми кровавый меч!

К чему скрывать: безвременной могилой

Свой смелый подвиг увенчает тот,

Кто в яростной борьбе померяется силой

С безжалостным врагом, терзающим народ.

Но, боже мой! Хоть ты открой народу -

Кто до сих пор, когда, в какой стране

Без жертвы и без ран свою купил свободу

И от врагов своих избавился вполне?

И если я в расцвете юной жизни

Теперь стою на грани бытия, -

Клянусь моей возлюбленной отчизне:

Такую смерть благословляю я!

Григол Орбелиани. Перевод Николая Заболоцкого.

Грузия, грузинский дух, грузинские имена растворены в русской культуре и невычленимы из нее. Шота Руставели, Нина Чавчавазде, Нико Пиросмани, Ладо Гудиашвили, Булат Окуджава, Ираклий Андроников, Зураб Соткилава, Нани Брегвазде, Вахтанг Кикабидзе, Отар Иоселиани, Георгий Данелия, Софико Чиаурели, Николай Цискаридзе, Нина Ананиашвили, Тенгиз Абуладзе – это чья культура? Грузинская? Русская? Нет – всемирная. Но, конечно, рожденная во взаимном притяжении России и Грузии.

Прежде, чем углубиться в эту тему, мы попросили нашего корреспондента Юрия Вачнадзе рассказать, что происходит в Тбилиси сегодня.

Юрий Вачнадзе: На фоне обострившихся до предела взаимоотношений с Россией, панорама грузинской жизни последних дней являет собой некий аудио-визуальный контрапункт. На взрывные диссонансные аккорды теле- и радио новостей накладывается привычная картина будничной жизни. С одной стороны, как бы происходит нечто до сих пор не представимое, с другой же, вроде ничего не меняется. Для простого жителя Грузии, говорю об этом не понаслышке, тут нет противоречий. Все отлично понимают, что шпионская история стала как бы лакмусовой бумажкой. В России проявились и открыто заявили о себе те силы, которые и в советские, и в нынешние времена постоянно вынашивали в душе ненависть к так называемым «лицам кавказской национальности», в частности, а порой и особенно - к грузинам. До поры до времени это прикрывалось лицемерными словами о дружбе и любви. Что же касается привычного течения жизни, не вводить же нам на самом деле в обиход термин «лица славянской национальности» и, тем более, не устраивать на них облавы. В Грузии этого не было никогда просто потому, что и не может быть никогда. Кстати, давая интервью в тбилисском аэропорту перед отлетом в Москву, сотрудники российского посольства единодушно сожалели о временном, по их мнению, отъезде, надеялись на быстрейшее возращение и сдавали в багаж ящики с грузинским вином и боржоми. Несмотря на все мои, я бы сказал, отчаянные попытки усечь хотя бы один случай публичного проявления неприязни к единоверному русскому народу, сделать этого не удалось. Малочисленная получасовая демонстрация против действия российских властей у здания посольства России, естественно, не в счет. После долгих поисков, в одной из грузинских газет мне удалось обнаружить заметку о том, что в Бахтрионском супермаркете Тбилиси один из постоянных покупателей Очаковского пива сказал в сердцах продавщице: «Дайте любое грузинское пиво. Только не российское!». Вот, пожалуй, и весь сказ.

Иван Толстой: Наша программа сегодня все же посвящена тому, что объединяет народы, что дает пример прекрасного взаимного оплодотворения культур – русско-грузинским творческим связям. Юрий Вачнадзе представит своего собеседника Нодара Андгуладзе.

Юрий Вачнадзе: Нодар Давидович Андгуладзе - известный оперный певец, народный артист Грузии, заведующий кафедрой сольного пения Тбилисской консерватории - свыше 40 лет исполнял ведущие теноровые партии на сцене Тбилисского оперного театра и на мировых оперных сценах. Его отец, легендарный грузинский тенор, народный артист СССР, ученик Вронского и Станиславского Давид Ясонович Андгуладзе был основоположником грузинской вокальной оперной школы. Он воспитал целую плеяду замечательных певцов – Зураба Анджапаридзе, Зураба Саткилава и многих других. Сын и достойный ученик Давида Ясоновича Нодар Андгуладзе стал достойным продолжателем дела отца.

Нодар Андгуладзе: Такого положения, как сейчас создалось, никогда не было, в культурном отношении. Это всегда были отношения очень гармоничные, внутренне согретые, особенно согретые внутренним пониманием с обеих сторон. Если можно здесь говорить о сторонах. Поскольку какое-то единство духа здесь преобладало над какими-то противопоставляющими моментами. Скорее, такого формообразующего характера. По содержанию это всегда была какая-то одна культура. Может, она обусловлена православием и какими-то историческими судьбами Европы на Востоке.

И вот в контексте этих великих традиций культурных взаимоотношений вдруг наступает какой-то обвал. Конечно, мы думаем, что культуры это не коснется, мы как будто повисли в воздухе. Очень трудно добраться до Москвы или обратно из Москвы до Тбилиси, все как-то стало непреодолимым. А культурные связи это непрекращающийся диалог, актуальность проблем. Я только сегодня смотрел по Москве передачу об Окуджаве. Один этот образ достаточен. Это какой-то символ для меня всего того, что нас объединяет именно в культурном, творческом отношении, в смысле искусства, большого пласта искусства, поэзии, духа, понимания истории. У нас такие связи были в нашей семье. Это иногда игнорируется.

Юрий Вачнадзе: Кем игнорируется?

Нодар Андгуладзе: Какой-то официальной структурой. К этому никто не прислушивается. Станиславский был учителем моего отца. Вы видите, здесь автограф Константина Сергеевича, подаренный им в 34 году. Константин Сергеевич обдумал эту надпись. «Милому изменнику Датико Андгуладзе от любящего его Станиславского. 34-1 год». Дело в том, что отец, после возвращения в Москву, пошел в Большой театр.

Юрий Вачнадзе: Возвращения откуда?

Нодар Андгуладзе: Из Тбилиси. Он был с Константином Сергеевичем с 27-го по 29-й год, вернулся в Тбилиси, а потом Большой театр его пригласил. И вот под такими кавычками эта «измена» была здесь подчеркнута. Хотя связи они не потеряли до самой смерти Константина Сергеевича. Давид Андгуладзе был первым учеником Константина Сергеевича, который жил у него в швейцарской несколько месяцев по приезде в Москву первый раз, и первый человек, которому Константин Сергеевич прочел свою работу «Работа актера над собой». Андгуладзе был проводником идей Станиславского в оперном театре. И сам создал свою творческую биографию и личность на эстетике театра Станиславского и всем нам преподал ее.

Иван Толстой: Обратим свой взгляд в прошлое. Какую краску вносила Грузия в русскую жизнь 150-200 лет назад? У нашего микрофона главный редактор московского журнала «Дружба народов» Александр Эбаноидзе.

Александр Эбаноидзе: Если мы попытаемся прислушаться к атмосфере Москвы начала 19-го века, выражаясь литературно, фамусовской Москвы, мы отчетливо расслышим в ней грузинскую ноту. Ее привносят поселенцы Большой и Малой Грузинских улиц, свита и челядь грузинских царей с чадами и домочадцами. Не стану рассказывать о хрестоматийных персонажах этого времени – 13-ти генералах грузинах, защищавших Москву в Бородинском сражении, даже о самом знаменитом из них, национальном герое России Петре Багратионе. Попробую взглянуть на прошлое совсем под другим и не совсем обычным ракурсом. Из означенной московской среды вышла одна из знаменитейших женщин пушкинской эпохи Александра Осиповна Смирнова-Россет. «Черноглазая Россетти», как называли ее современники. Близкая приятельница Пушкина, Жуковского, Гоголя, Лермонтова, родоначальников лучшей литературы мира, сказал бы я, ценивших ее ум, обаяние и непосредственность в общении.

Однако мой рассказ не о ней, а о ее деде – князе Дмитрии Цицианове-Цицишвили. В воображаемом разговоре с Александром Первым Пушкин пишет: «Все сочинения противузаконные приписывают мне, так же, как все остроумные выходки князю Цицианову». Этот человек был действительно необыкновенно остроумен, и своеобразие его юмора попробую на некоторых примерах показать. Князь Дмитрий уверял московских приятелей, что у него на родине выгодно заводить мануфактурное производство потому, как нет надобности красить пряжу. Все овцы рождаются разноцветными, - говорил он. А пчеловода-помещика, какого-то подмосковного барина, хваставшего своими породистыми пчелами, озадачил небрежным: «Да что это за пчелы? Вот у нас пчелы – каждая с воробья!». Когда же помещик изумленно спросил, как же они в улей-то залезают, князь, поняв, что переборщил, с улыбкой разъяснил: «Ну, у нас не то, что у вас - у нас хоть тресни, а полезай!».

Склад ума этого первого на Руси абсурдиста, русского Мюнхгаузена удивлял современников, как, впрочем, и нас, и производил впечатление. Так, по мнению многих пушкинистов, одна из строф, не включенная в окончательный текст «Евгения Онегина» возводит к цициановской шутке. Князь Дмитрий рассказывал, что Светлейший, то есть Потемкин, послал его к государыне с чем-то чрезвычайно срочным, и он помчался так скоро, что шпага, торчащая из коляски, трещала по верстовым столбам, как по частоколу. Из этой выразительнейшей гиперболы родились пушкинские строки:

Автомедоны наши бойки,

Неудержимы наши тройки,

И версты, теша праздный взор,

Мелькают мимо, как забор.

Другим колоритным грузином фамусовской Москвы был князь Петр Шаликов, Шаликашвили, по-видимому, один из предков известного американского генерала Джона Шаликашвили. Некий московский бретер вызвал его на дуэль, сказав: «Стреляемся завтра же, в Кунцеве». Но каков ответ! «Что, - сказал князь Петр, - вы хотите, чтобы я не спал всю ночь и пришел туда на трясущихся ногах? Нет, если стреляться, то сейчас же и здесь». От такой решимости бретер слегка опешил и, смеясь, протянул руку в знак примирения. Несомненно, два воскрешенных персонажа и связанные с ними истории привносят в старую Москву грузинский колорит, грузинский привкус, я бы сказал, грузинский шарм. Конечно, я мог бы привести множество примеров более серьезного характера. С Грузией в разной степени связано творчество таких корифеев русской культуры как Пушкин, Лермонтов, Одоевский, Яков Полонский, Чайковский, здесь же начинался творческий путь Льва Толстого, Горького, здесь начиналось богословие Флоренского и философия Эрна. Не забудем и породнение национальных элит, в том числе царских фамилий вплоть до наших дней, славную деятельность на военном и научном поприще князей Грузинских, вклад в русскую культуру Цертелева, Южина, Грузинова и многих других. Вспомним, в конце концов, о грузинском происхождении композитора Бородина и грузинских корнях крупнейшего государственного деятеля Михаила Тореловича Лорис-Меликова, по завещанию канцлера похороненного в родном Тбилиси.

Мое сообщение не может быть названо очерком, разве что штрихами, которые я завершу словами прекрасного знатока Кавказа Василия Львовича Величко, вполне точно выражающими характер российских отношений к началу 20-го века.

«Пока мы дорожим своею верою, Грузия нам духовно близка. Эта связь запечатлена потоками рыцарской грузинской крови, пролитыми под русскими знаменами на ратном поле в борьбе за наше общее дело, дело православной культуры. Пока мы верим в эту задачу и придаем значение своим знаменам, мы должны смотреть на грузин, как на братьев. Неужели за какие-то 10-15 лет все могло так перемениться?».

Иван Толстой: Одним из самых известных в России переводчиков грузинской поэзии был Борис Пастернак. Что значила для него Грузия? Размышляет сын поэта Евгений Борисович.

Евгений Пастернак: Грузия значила для Пастернака очень много. Он познакомился с ней в критический момент своей жизни, в год, который он называл «последним годом поэта», потому что это был год самоубийства Маяковского, год раскулачивания, которое он видел и которое произвело на него чудовищное впечатление. Тогда его разыскал Паоло Яшвили и пригласил с его новой женой Зинаидой Николаевной в Тифлис. И страна, в которой еще не начинались трагические исторические перемены, страна, с историей, которая была нетронутой, знакомство с грузинской интеллигенцией, сохранившей черты тех людей, которые принимали в свое время Пушкина, Лермонтова, Грибоедова, во время кавказских войн, и были для них обществом, перед этим только что был там Андрей Белый и тоже дружил с грузинскими поэтами, - это все было для Пастернака новым источником вдохновения. И этот новый источник вдохновения позволил ему написать книжку «Второе рождение», в которой описание поездки в Грузию снабжено большими историческими экскурсами и выражением того восторга, который вызвала в нем тогда эта страна.

Его близкими друзьями стали Леонидзе, Паоло Яшвили, и, в первую очередь, Тициан Табидзе. По возвращении в Москву, осенью, наладилась переписка с Грузией, и Пастернак, Тихонов и еще несколько человек взялись за переводы новой грузинской поэзии и, собственно, создали лирическую поэзию Грузии на русском языке.

Эти книжки вышли, они были обсуждаемы, грузины ездили сюда на декаду, пользовались огромным успехом. Это был такой творческий восторг. Но творческий восторг скоро перешел в глубокую скорбь и тревогу. Потому что в Грузии начался 37-й год. Сталин и Берия расправились с грузинской интеллигенцией и историческим сознанием в значительной мере еще жестче, чем в России. Во всяком случае, если говорить о друзьях Пастернака, Табидзе и Яшвили погибли, Мицишвили, Шеншашвили и много других, а семьи из остались без поддержи. Пастернак взял на себя заботу о вдове Тициана Табидзе Нине Александровне и их дочери. И эта забота, беспокойство о судьбе Тициана, который, как считалось, сидел и, вроде бы, были надежды на его освобождение, окрашивала всю дальнейшую его жизнь вплоть до смерти Сталина, когда на процессе Берии и его сообщников было выяснено, что Тициан был убит почти в день своего ареста.

Горе этой утраты выразилось в письме Пастернака к Нине Табидзе. Он понял преступность режима и власти, глубокую преступность и глубокую вину всех перед памятью ушедших, потому, что все это несправедливость и историческая бессмысленность. Вот эти письма составляют одни из самых ярких страниц жизни Пастернака.

В следующий раз Пастернак был в Грузии в 33-м году, написал в 36-м два длинных стихотворения из «Летних записок друзьям в Грузии», потом он перевел величайшего грузинского лирика Бараташвили, поэта сродни нашему Баратынскому и Лермонтову, целиком на русский язык. Поехал с этим в Тифлис и там увидел Нину Александровну Табидзе, которая не появлялась в обществе (ей это было запрещено), и работала на бойне веттехником, и потребовал, чтобы ее пустили в Большой оперный театр, где он читал свои переводы из Бараташвили, к ней обращаясь.

Нина Александровна приезжала к Пастернаку часто. Когда Пастернак в последний раз был в Грузии, за год до своей смерти, он останавливался у нее в доме и на вокзале крикнул ей, стоя уже на площадке вагона: «Нина, поищите меня у себя в доме. Я там остался».

Так Нина Александровна приехала, когда она узнала о последней смертельной болезни Пастернака, и была с ним, и заботилась о нем до последнего его дня. Пастернак пользовался в Грузии огромной любовью как поэт близкий, понимающий суть грузинского таланта, грузинской культуры. Это продолжалось на нашей памяти и продолжается сейчас. Его бумаги, которые оказались частично там, бережно хранятся, и письма его издал замечательный, ныне покойный литературовед Гия Маргвелашвили, в виде отдельного тома, который обошел все языки мира.

Я пользуюсь тем, что вы мне дали возможность говорить о Пастернаке и Грузии для того, чтобы передать привет тем в Грузии, кто помнит о нем, поймет, что отношение Пастернака к Грузии - это показатель отношения к Грузии лучшей части русской интеллигенции, русской творческой интеллигенции, русской поэзии, русской литературы, длящееся с великой нашей литературы 19-го века.