Предсмертная записка как литературный жанр

Такими словами заканчивается печальная предсмертная записка Вирджинии Вулф, адресованная её мужу, Леонарду Вулфу. Это волнительное, призрачно-прекрасное признание, в котором запечатлелось решение навсегда расстаться с мучениями и тоской. Я десятки раз перечитывал это письмо с невероятным восхищением, даже с одержимостью. Я представлял себе, как она пишет свои последние слова в тусклом свете лампы; как не спеша спускается по дороге, укрытой густой пылью; как склоняется наполнить гладкими речными камнями карманы своего пальто; как ледяной холод реки Уз обжигает её ноги. И вот я всегда возвращаюсь к содержанию в записке, где стоит невыполнимая задача писательницы попытаться объяснить собственное состояние и попрощаться со своим мужем и жизнью, неподвластными, ускользающими от неё словами. "Видишь, я даже не могу подобрать нужных слов", строка, которая казалась мне всегда самой трагической частью этого трагического письма - эта душа, сумевшая мастерски создать роман "На маяк", но обреченная испытать ужас искажения собственной речи.

Вся ужасная притягательность предсмертной записки, волей-неволей, в том, что это последнее произведение писателя. Если мы верим в то, что писатели обладают необычной связью с языком, особенностью которой есть то, что даже недосказанность каким-то образом выражается - мы будем прощены за своё желание узнать, как мгновения литературного прощания способны открыть тайну смерти. Это любопытство рождается не от романтичности (или, лучше сказать, что не совсем по этой причине) и удовлетворённости в понимании полной обречённости художника; наоборот, я верю, что это происходит из-за глубокого человеческого интереса понять сокровенное таинство жизни (и её конца), и из-за вечной уверенности, что писатели, эти великие художники жизни, могут подобным образом выразить пророческое видение того, что за пределами жизни, где блуждают мерцания и осязается темнота. И даже если лучше не рассматривать предсмертную записку по стандартам, которых мы придерживаемся при рассмотрении романов, пьес или стихотворений писателей, которые были написаны с щепетильностью и деликатностью во времена лучшего состояния здоровья - я думаю, однако, что предсмертная записка, всё-таки, указывает, или осложняет, или заключает в себе творческое наследие. Таким образом, может ли предсмертная записка быть разновидностью литературного жанра?

Существует множество способов попрощаться с миром посредством слов. Предсмертные записки могут быть утешительными, печальными, странными, переполненными поэтического - порой всё соединяется воедино. В них отголосок звуков и жестов, характерных для писателя, и которые придают новую форму, рождённую от напряжения подступающего конца. Некоторые почти пренебрегают описанием. Приведём в пример Мисао Фудзимуру, юного студента-философа и поэта, отвергнутого женщиной, которую он невыносимо любил, и который отправился в Никко, на водопад Кэгон, вырезать на коре дерева своё предсмертное послание перед тем, как броситься в водопад. Вот как звучит небольшой отрывок из его прощального стихотворения:

Есть нечто зловеще-прекрасное в решении юного, 17-летнего Фудзимуры, над которым, в высшей степени, нужно поразмышлять. Если мы считаем предсмертную записку парадоксом, игрой слов, раздающейся эхом в будущем, то здесь мы имеем, определенно, литературный документ: юношеское отчаяние, заточенное в сердцевине кедра.

Предсмертные записки - это также "памятники прошлого", и их содержание может служить отражением ужасов прошлого или быть объяснением к реалиям истории, как маргинальная личность. Плодовитый романист, Стефан Цвейг, которого нацисты вынудили депортировать из страны, чрезмерно огорчённый крушением поликультурного гуманизма Вены, был найден со своей женой скончавшимися от передозировки барбитуратами в их доме в Петрополисе. Их нашли лежащими в кровати и держащимися за руки. Записку, которую он оставил, была одновременно обвинением падшего столетия и душераздирающим признанием изгнанника, зашедшего слишком далеко:

После того как замечательный поэт Джон Берримен прыгнул с Миннеапольского моста в ледяные воды Миссисипи (сперва помахав рукой проезжающей мимо машине), его жена, Кэйт, нашла в мусорной корзине скомканную записку, в которой было написано:

Подобным образом, романист Артур Кёстлер (ещё одна история супружеского самоубийства) оставил записку, в которой он пишет, что трезво осознает своё болезненное состояние:

Если в этих записках объясняется желание человека покончить с жизнью (причины, обсуждения, лучшие надежды на будущее, в котором эти люди уже не будут его частью ), то существуют еще и такие предсмертные записки, которые поражают меня исключительно своей эстетичностью. В них не заинтересованы разъяснить мотивацию поступка, и в них не говорится о надеждах, что после их смерти всё станет лучше; наоборот, они прощаются двусмысленно, накинув ореол лиричности на своё послание. Говоря об этом, я имею в виду мастера "героического фэнтези" Роберта Ирвина Говарда (Все кончено, путь предстоит далече / Пир завершен и гаснут свечи) - строки из поэмы Виолы Гарвин, которыми она кончается - и русского поэта Сергея Есенина (Не грусти и не печаль бровей / В этой жизни умирать не ново. ). Конечно, здесь скрыта огромная боль, но всё это абстрактно звучит в поэзии, в которой личностное страдание глубоко соприкасается со всемирным состоянием и относится к масштабной литературной традиции. Оставить после себя стихотворение, видимо, значит признать искусство, со всей его неопределённостью, самым правильным способом расстаться с этой загадочной и таинственной жизнью.

Также существуют замечательные, но утерянные предсмертные записки, судьба которых меня, как биографа, очень расстроила. Мать Джона Кеннеди Тула, автора "Сговора остолопов", уничтожила его предсмертную записку после её прочтения, тем самым обеспечив противоречивую молву о содержимом записки на всю свою оставшуюся жизнь. Записка Дэвида Фостера Уоллеса, оставленная его жене - на конфиденциальность которой я никогда не посягал- тем не менее, держит меня в состоянии уязвленного любопытства. Харт Крэйн, один из моих любимых поэтов, воздержался написать записку, вместо чего прокричал "Прощайте все!" и бросился вниз с палубы парохода "Орисаба". Что оставляют писатели в своих записках (или чем их обделяют), что каждый в своём "конечном пункте" решает выразить - остаётся для меня источником великой тайны, порождая во мне почти физическое желание обо всём узнать. Я захвачен своей одержимостью - в книгах особенно - и эти последние произведения, которым отказали быть частью собраний сочинений, производят впечатления вырванных в конце романа страниц. Я желаю узнать о секретах, заключенных в них. Я удивляюсь их тишине и уклончивому тону. Я поражён принуждением человека объяснять и приукрашивать собственный уход.

Я безумно хотел написать эту статью, потому что слышал шквал жалоб в свой адрес: что чужие предсмертные записки читать неправильно; что я фетишист; что эти записки - трагедия, а не литература. Несмотря на то, что я понимаю эту обеспокоенность, я не делюсь ею или, по крайне мере не полностью. Чтение "Сновидческих песен" больше сближает меня с Беррименом, чем знание содержимого в его скомканной записке в мусорной корзине; что Вирджинию Вулф в "Волнах" я познаю больше, чем в последнем её письме, написанном в 1941 году. Книги, по своей сути, это маленькие смерти, переживания изменений и ограничений, самоубийства, после которых мы, может быть, возвращаемся новыми. Я думаю, что это часть их потрясающей мощи. А потом следует нечто удивительное - многие из нас, кто читают литературу о самоубийстве, возвращаются к ней с интересом и ощущением благодарности и осведомлённости. Неважно, как часто я это читаю, для меня это прекрасный способ заполнить словами пустоту и украсить её, даже спустя многие годы.