Сергей Шнуров: «Я петь очень не люблю, но вынужден это делать — платят»

Лидер группировки «Ленинград» выступил на экономическом факультете СПбГУ, где рассказал студентам об отношению к рэпу, почему не удается запретить мат и кого считает героем нашего времени. Мы подробно законспектировали беседу.

Как вы относитесь к тому, что группировка «Ленинград» стала брендом Петербурга?

Это взаимопроникновение. Вначале мы стали использовать название города и стали самим Ленинградом, а потом реакция пошла в обратную сторону. Мне это льстит. Мне нравится, что Петербург воспринимается уже не только как место страданий, боли и экзистенциальных переживаний, а как город-праздник. Вообще, Петербург – единственный город, где мы выступали всегда: без перерывов и перебоев, поэтому здесь нам можно чуть больше, чем где-либо. Можно делать все, что угодно, потому что на тебя фактически никто не обращает внимания. Даже революцию исподтишка можно сделать, как сто лет назад. Но «исподтишка» – здесь главное слово.

Вы серьезно относитесь к своему творчеству?

Если бы это было так, я бы здесь не сидел. Как вообще можно серьезно относиться к популярной песне? Меня очень смущают люди, которые стремятся объяснить смысл жизни при помощи песенного четверостишия, куплета или проигрыша. Это дико смешно. Потому что это вой на Луну, он бывает более удачный, бывает менее. Даже симфоническая музыка не рассказывает о смысле жизни. Хотя Вагнер пытался. И что, где Вагнер?

А вы поете для себя?

Если честно, петь очень не люблю. Я вообще считаю, что поющий человек выглядит по-дурацки. Я вынужден это делать только потому, что мне платят. Дома петь – идиотизм. А для себя – тем более.

Есть ли номинация, которую вы бы хотели получить?

Я думаю, что получать премии нужно и даже необходимо до 35 лет. А после это уже какая-то бессмысленная штука. Она ничего не дает и не отнимает в плане самооценки. Это только повод поговорить.

Вы такой активный человек, у вас есть предел активности?

У всего есть предел активности. Более того, у всего есть предел жизни. Рано или поздно, но она закончится. Я не знаю, когда. Если бы знал, наверное, было бы спокойнее.

Есть какой-то лимит времени, который вы себе устанавливаете на творчество?

Самое глупое – это давать самому себе честное слово. Ни к чему хорошему никого и никогда это не приводило. Все равно приходится нарушать собственное обещание, а потом из-за него же с собой конфликтовать. Говорить себе: «Ты говно». Хотя с собой все беседуют – есть даже специальное слово «рефлексия».

Вы, правда, скучаете, когда у вас нет концертов? Или это такое заигрывание с публикой?

Нет, действительно скучаю. Я не могу сказать, что это чувство во мне постоянно присутствует. Я могу месяц не играть и жить спокойно. А могу два дня провести без концертов и дико захотеть на сцену.

Смогли бы вы уйти в тень и устроиться су-шефом в «Кококо»?

Моя тень выглядит несколько иначе. Если я буду туда уходить, то стану работать охранником в балетной школе «Айседора»

После достижения какой вершины вы сможете сказать себе: «Все, пора уходить»?

Пора уходить тем, кто занимает чье-либо место. В нашей реальности мест настолько много, что, в принципе, уходить никому и не нужно. Если бы на дворе был 1972-й год, и это был бы эфир, ограниченный по времени и техническим средствам, то была бы нужна сменяемость кадра. Да и откуда мне уходить? Где я есть? Меня нет.

Хотели бы вы выступить на Евровидении?

Это имеет смысл, чтобы потешить публику. Я себе такой задачи не ставлю: не знаю, что это мне может дать. Не совсем понимаю сути этого конкурса. У нас слишком разогретый интерес к этому малозначительному мероприятию. Вообще этот соревновательный дух мне не близок. К чемпионству не испытываю сакрального трепета. Как и к премии. Эти социальные импульсы тебе, как индивидууму, ничего не несут. Это, скорее, сигналы, направленные вовне. Ты о себе знаешь больше, чем журнал Forbes, где ты занимаешь какую-то строчку. Я сейчас не о цифрах, конечно, а о месте.

В недавнем интервью вы сказали, что «Ленинград» ─ это не реализм, а сюрреализм. Но действительность такова, что происходящее в ваших песнях на себя проецирует большое количество людей. Это подтверждает ажиотаж в торговых сетях Louboutin.

Какая сложная конструкция. Ажиотаж в торговых сетях Louboutin» ─ это что? Это магазин «Пятерочка» что ли? А о сюрреализме я отвечу. Мы, действительно, живем в эпоху сюрреализма. Реальность – это концерт. И такая реальность очень совпадает, на мой личный взгляд, с сюрреальностью. Абсурда много. Мы его воспринимаем как некую норму и в нем существуем. Даже наша сегодняшняя встреча – абсолютно абсурдистская. Что может сказать так называемый Шнур молодому поколению? А что вы надеетесь от меня услышать? Я вот не знаю. И это абсурд.

Ваша любимая еда в детстве?

Советское детство не предполагает такого понятия как «любимая еда». Еда в таких условиях либо есть, либо ее нет. Наверное, любимой все же была сгущенка. Еще помню, что в столовой я всегда воровал хлеб. Он стоил копейку за кусок, но я все равно не платил. Видимо, очень его любил. А ворованный всегда вкуснее.

Как и ворованные из соседнего сада яблоки?

Где вы видели яблоки?

В Таврическом можно поискать…

Нет, там только морковка. Из-под плаща…

А вы сами воровали?

Бесконечно много раз. Даже те слова, которые я произношу, придумал не я. Это воровство. Что в действительности находится по адресу Рубинштейна, 24 (адрес из клипа «В Питере – пить» – Прим.ред.)?

По-моему, какая-то чайная комната. И это наш промах. Я ненавижу чай.

Как вы считаете, судьба в большей степени зависит от того, насколько успешно вступаешь в брак, или от того, какой вуз заканчиваешь?

Это зависит от внешности. Некоторым учеба очень идет, потому что никаких других перспектив нет.

Как вы относитесь к творчеству «Оксюморона» (произношение сохранено – Прим.ред.)?

Вообще, Оксимирона. Это такой рэпер. Хорошо отношусь. Мне просто вся эта рэп-история не очень интересна, потому что там всегда одна и та же тематика: «Я бесконечно крутой, преодолеваю чудовищное сопротивление, которое на меня оказывает внешняя среда, но я молодец». И следующая песня будет ровно о том же самом. Мне скучновато. Эта пубертатная проблематика свойственна довольно взрослым людям, и они в этом до сих пор кувыркаются. На мой взгляд, это некоторая патология. Я помню те времена, когда Борис Гребенщиков пел о Жан-Поль Сартре и это вызывало оторопь среди неокрепших умов. Студенчество особенно воспринимало это как некий реверанс в их сторону. В этой плеяде поздней советской поп-музыки мне всегда больше нравился Петр Мамонов.

Как вы относитесь к тому, что на ваших концертах присутствует абсолютно разношерстная публика. Действительно ли «Ленинград» ─ некий культурный код, объединяющий русскую душу независимо от остальных факторов?

Я бы хотел, чтобы так было. Не знаю, как там оно на самом деле. Надеюсь, что это объединяет людей, дает выплеснуть энергии. Помогает, как в песне, строить и жить. Разношерстная публика ─ это хорошо. Мы преодолеваем границы музыкальных жанров, у нас нет стилистических решений публики. Узконаправленные жанры ушли ─ за ними захлопнулась дверь. Если сейчас кто-то играет панк, это всего лишь инерция. Звезда потухла. И мы видим ее свет.

Есть мнение, что классическая музыка становится все более популярна среди молодежи, почему так происходит?

Все дело в том, что в филармонии очень неплохой буфет. Еще рекомендую буфет второго концертного зала Мариинки. А в БДТ хорошее зеркало для селфи. А вообще, если есть интерес к симфонической музыке, – это прекрасно. Она, как и высшая математика, требует некоторой подготовленности. Для человека, который ничего в этой науке не понимает, любой текст цифр будет казаться белибердой и бессмыслицей. То же самое с симфонической музыкой. С эстетической точки зрения некой сложной конструкции оркестр уже внешне удивительно смотрится. Одним своим видом он вызывает в толпе оторопь.

А какую музыку слушают ваши дети?

Слава богу, закончилось время, когда музыка, которую они слушают, определяет их мировоззрение. Раньше можно было посмотреть на молодого человека, одетого в кожу и заклепки, и понять, что он из себя представляет. Сейчас молодые люди спокойнее относятся к вкусовым предпочтениям: сегодня они могут слушать r`n`b, а завтра heavy metal. Сегодня могут быть на вечеринке рэперов, а завтра пойти в филармонию. Эти легкие переходы мне очень нравятся.