Добрейшей · души · стерва

Recent Entries · Archive · Friends · Profile

Links · То, что стоит читать

Жить! Изорваться ветрами в клочки,Жаркими листьями наземь сыпаться,Только бы чуять артерий толчки,Гнуться от боли, от ярости дыбиться. (с)

Сейчас многие забыли эту женщину. А большинство о ней никогда и не знало. Потрясающая журналистка, нестандартная, но крайне чувственная и от этого прекрасная поэтесса. Была убита в 34 года. В общем, решила напомнить о ней. В первую очередь - и себе.

Елена Михайловна Ширман родилась 3 февраля 1908 года в Ростове-на-Дону. С детства писала стихи, увлекалась рисованием, занималась спортом. Любовь к книгам, к литературе при-вела ее в библиотечный техникум. С шестнадцати лет Елена Ширман стала печататься вначале в ростовских, а потом и в московских изданиях ("Октябрь", "Смена" и др.) В 1933 году она окончила литературный факультет Ростовского пединститута, работала в библиотеке, вела культпросветработу на селе, много занималась собиранием и обработкой фольклора. И все это время не переставала писать стихи. О родине , о поэзии, о любви.С начала Великой Отечественной войны Елена Ширман - редактор выходившей в Ростове агитгазеты "Прямой наводкой", где печатались многие ее боевые сатирические стихотворения. Она писала агитационные листовки и открытки. В 1942 году был издан стихотворный сборник Елены Ширман "Бойцу Н-ской части". Елена Михайловна Ширман 1908-1942 (34) – погибла в Великую Отечественную

В 1942 году Елена Ширман в станице Ремонтной Ростовской области была схвачена фашистами со всеми материалами редакции и погибла в возрасте 34 лет. Дым сражений и безмолвные тюремные стены поглотили тайну последних минут многих воинов-поэтов. Минуло более двадцати лет, прежде чем все узнали подробности расправы гитлеровцев с поэтессой Еленой Ширман.

В июле 1942 года в составе выездной редакции ростовской газеты "Молот" Елена Ширман выехала в один из районов области. В станице Ремонтной она была схвачена гитлеровцами со всеми материалами редакции и героически погибла. Немцы люто ее ненавидели и наконец смогли дать волю своей звериной злобе. На ее глазах гитлеровцы расстреляли отца и мать, приказали ей самой вырыть им могилу. На следующий день поэтессу повели на казнь. С нее сорвали одежду, заставили рыть могилу теперь уже себе. Так оборвалась жизнь этой удивительной, талантливой поэтессы - Елены Ширман.

Возвращение

Это будет, я знаю:Нескоро, быть может, -Ты войдешь бородатый, сутулый, иной.Твои добрые губы станут суше и строже,Опаленные временем и войной.Но улыбка останется.Так иль иначе,Я пойму - это ты.Не в стихах, не во сне.Я рванусь, подбегу.И наверно, заплачу,Как когда-то, уткнувшись в сырую шинель:Ты поднимешь мне голову.Скажешь: "Здравствуй:"Непривычной рукой по щеке проведешь.Я ослепну от слез, от ресниц и от счастья.Это будет нескоро.Но ты - придешь.

" Я живу " Я живу без тебя. В неуютной квартире . Среди шумных соседей и облупленных стен .Я одна в этом плохо проветренном мире .Это быт . Это дом . А похоже на плен ."

Как правдиво, открыто, и больно, и грустно.Одиночество - это действительно плен .Вроде рядом есть люди, и в доме не пусто,и готова душа встрепенуться от чувства. Но лишь прошлое смотрит тоскливо со стен . В настоящем - есть память!И это не мало!Ведь разбуженный ею чувств светлых потоквозвращает вдруг радость. И всё засияло.И с души соскользнуло тоски покрывало,дав испить ей нетленной надежды глоток.

***Я думать о тебе люблю,Когда роса на листьях рдеет,Закат сквозь сосны холодеетИ невесомый, как идея,Туман над речкою седеет.Я думать о тебе люблю,Когда пьяней, чем запах винный,То вдруг отрывистый, то длинный,И сладострастный, и невинный,Раздастся посвист соловьиный.Я думать о тебе люблю.Ручей, ропща, во мрак струится.И мост. И ночь. И голос птицы.И я иду. И путь мой мнитсяПисьмом на двадцати страницах.Я думать о тебе люблю

Май 1939 Переделкино

Последние стихи

Эти стихи, наверное, последние,Человек имеет право перед смертью высказаться,Поэтому мне ничего больше не совестно.Я всю жизнь пыталась быть мужественной,Я хотела быть достойной твоей доброй улыбкиИли хотя бы твоей доброй памяти.Но мне это всегда удавалось плохо,С каждый днем удается все хуже,А теперь, наверно, уже никогда не удастся.Вся наша многолетняя перепискаИ нечастные скудные встречи —Напрасная и болезненная попыткаПерепрыгнуть законы пространства и времени.Ты это понял прочнее и раньше, чем я.Потому твои письма, после полтавской встречи,Стали конкретными и объективными, как речь докладчика,Любознательными, как викторина,Равнодушными, как трамвайная вежливость.Это совсем не твои письма. Ты их пишешь, себя насилуя,Потому они меня больше не радуют,Они сплющивают меня, как молоток шляпу гвоздя.И бессонница оглушает меня, как землетрясение.… Ты требуешь от меня благоразумия,Социально значимых стихов и веселых писем,Но я не умею, не получается…(Вот пишу эти строки и вижу,Как твои добрые губы искажает недобрая «антиулыбка»,И сердце мое останавливается заранее.)Но я только то, что я есть, — не больше, не меньше:Одинокая, усталая женщина тридцати лет,С косматыми волосами, тронутыми сединой,С тяжелым взглядом и тяжелой походкой,С широкими скулами, обветренной кожей,С резким голосом и неловкими манерами,Одетая в жесткое коричневое платье,Не умеющая гримироваться и нравиться.И пусть мои стихи нелепы, как моя одежда,Бездарны, как моя жизнь, как все чересчур прямое и честное,Но я то, что я есть. И я говорю, что думаю:Человек не может жить, не имея завтрашней радости,Человек не может жить, перестав надеяться,Перестав мечтать, хотя бы о несбыточном.Поэтому я нарушаю все запрещенияИ говорю то, что мне хочется,Что меня наполняет болью и радостью,Что мне мешает спать и умереть. … Весной у меня в стакане стояли цветы земляники,Лепестки у них белые с бледно-лиловыми жилками,Трогательно выгнутые, как твои веки.И я их нечаянно назвала твоим именем.Все красивое на земле мне хочется называть твоим именем:Все цветы, все травы, все тонкие ветки на фоне неба,Все зори и все облака с розовато-желтой каймою —Они все на тебя похожи.Я удивляюсь, как люди не замечают твоей красоты,Как спокойно выдерживают твое рукопожатье,Ведь руки твои — конденсаторы счастья,Они излучают тепло на тысячи метров,Они могут растопить арктический айсберг,Но мне отказано даже в сотой калории,Мне выдаются плоские буквы в бурых конвертах,Нормированные и обезжиренные, как консервы,Ничего не излучающие и ничем не пахнущие.(Я то, что я есть, и я говорю, что мне хочется.)… Как в объемном кино, ты сходишь ко мне с экрана,Ты идешь по залу, живой и светящийся,Ты проходишь сквозь меня как сновидение,И я не слышу твоего дыхания.… Твое тело должно быть подобно музыке,Которую не успел написать Бетховен,Я хотела бы день и ночь осязать эту музыку,Захлебнуться ею, как морским прибоем.(Эти стихи последние и мне ничего больше не совестно.)Я завещаю девушке, которая будет любить тебя:Пусть целует каждую твою ресницу в отдельности,Пусть не забудет ямочку за твоим ухом,Пусть пальцы ее будут нежными, как мои мысли.(Я то, что я есть, и это не то, что нужно.)… Я могла бы пройти босиком до Белграда,И снег бы дымился под моими подошвами,И мне навстречу летели бы ласточки,Но граница закрыта, как твое сердце,Как твоя шинель, застегнутая на все пуговицы.И меня не пропустят. Спокойно и вежливоМеня попросят вернуться обратно.А если буду, как прежде, идти напролом,Белоголовый часовой поднимет винтовку,И я не услышу выстрела —Меня кто-то как бы негромко окликнет,И я увижу твою голубую улыбку совсем близко,И ты — впервые — меня поцелуешь в губы.Но конца поцелуя я уже не почувствую.