Стас Намин: «Наш театр обвиняли в непатриотических настроениях»

«Мой друг режиссер Андрей Россинский многократно твердил: «Стас, давай театр организуем». Но я все время межевался: куда на мою бедную голову еще и театр?! На дворе были «лихие девяностые», я жил себе в кайф, делал что хотел – радиостанция, телеканал, фестиваль, выставка…

Но однажды в Штатах познакомился с режиссером Бо Кроуэллом и побывал на его рок-мюзикле «Волосы», не имевшим ничего общего с теми мюзиклами, которые шли в российских ТЮЗах. И загорелся. Я понял: вот что мне хочется поставить в Москве». Сегодня Театру Стаса Намина 17 лет, а его основатель отмечает 65-летний юбилей.

– Анастас Алексеевич, как все же получилось, что вы, знаменитый рок-музыкант, решили «взвалить» на себя репертуарный театр? Ведь одно дело – разовая постановка, и совсем другое – ответственность за коллектив, в котором трудятся десятки людей… – До сих пор не верится, что я решился на этот шаг. Но вопрос непростой. Предысторию рассказать можно?

– Конечно. – Все началось в 1980-е годы. Была эйфория от свободы, мы много выступали. Казалось, период запретов, наконец, позади. И однажды после фестиваля молодежи и студентов, который проходил в 1985 году, нам сообщили, что Министерство культуры СССР, включая Демичева и его первого зама Иванова, делает коллегию на тему «Антисоветская деятельность группы Стаса Намина». Нас туда не звали, но причину мы все же выяснили. Дело в том, что у нас барабанщик Саша Крюков выступал в рубашке, на кармане которой было написано Montana. Кто-то это заметил и поставил нам в вину, будто мы пропагандируем американскую военщину, потому что Монтана финансирует Пентагон.

Сегодня это звучит абсурдно. Кто кого финансирует! Какая военщина! Какая Монтана. Но тогда, после той коллегии нас отовсюду выгнали, и нам негде было даже репетировать. И вдруг случайно я встретился с очень интересным человеком, которого знал еще с семидесятых годов. Павел Юрьевич Киселев. Когда-то он был директором ДК имени Баумана и брал на себя смелость в семидесятых принимать у себя двух запрещенных исполнителей – Высоцкого и нашу группу «Цветы». То есть благодаря Киселеву мы выступали в единственном месте в Москве.

И вот нас отовсюду выгнали, я его встречаю, и выясняется, что он работает уже директором Парка имени Горького. «Куда ты пропал?» – спрашивает. Я рассказал о наших страданиях. Он говорит: «Слушай, ну какие проблемы! Давай, я тебе дам маленькую комнатку для репетиции». – «Павел Юрьевич, вы просто осчастливите нас». И он дал комнатку – она находилась вон под теми трибунами Зеленого театра.

– Но если вы запрещены и отовсюду изгнаны, то где выступать? – А выступать мы не могли.

– Значит, была надежда, что вот-вот все изменится? – Нет, надежды не было.

– Ну а как тогда? – Мы просто получали кайф от того, что делали. Изгнали нас в 1985 году, а в 1986-м уже Горбачев пришел к власти и сказал фразу, которая стала ключевой для целой эпохи: «Что не запрещено, то разрешено». Я подумал: ну, раз президент страны такую вещь говорит, то, значит, надо этим пользоваться. И я, осмелев, начал делать здесь центр – без каких бы то ни было юридических документов.

Собрал около сорока музыкальных групп. У нас была очень хорошая компания. Настоящий андеграунд… «Бригада С», «Моральный кодекс», «Калинов мост», «Ночной проспект», «Парк Горького», «Сплин» и многие-многие другие. И в 1987 году нас уже выпустили за границу.

Грубо говоря, мы стали здесь расширяться. Обросли целым кругом художников, писателей, поэтов… Возле вон той подсобки стояла палатка, в который жил Витя Пелевин.

– Как, прямо в парке? – А чему вы удивляетесь. Говорю же: время было другое: эйфория от свободы. Он дружил с художником Сашей Холоденко, писал здесь Generation P и впоследствии, кстати, Саша сделал ему обложку, поскольку студия дизайна располагалась тоже на нашей территории – в маленьком домике возле трибун. Но помимо Пелевина поэты были замечательные – Леша Чуланский, Герман Виноградов, Катя Рыжикова. Все тусовки Петлюры проходили здесь. День рождения пани Брони тоже отмечался в Зеленом театре…

– Вот вы вспомнили про коллегию Министерства культуры СССР, но ведь это далеко не единственный запрет. Читаешь вашу биографию и удивляешься: ходьба по минному полю! – Да, поэтому я недоумеваю, откуда сейчас так много ностальгии по советским временам. Советский Союз был тюрьмой для любого нормального человека и лично мне возвращаться туда не хочется.

– А вам когда-нибудь, в период тех самых гонений, припоминали легендарного дедушку (Анастаса Микояна. – «Т»)? Дескать, у такого преданного члена партии такой внук! – Нет, никогда в жизни.

– Серьезно? – Была, видимо, уже другая эпоха. Мое происхождение мало кого интересовало. Да и сам я никогда не чувствовал себя «кремлевским ребенком». Папа военный летчик. Все мое детство прошло в общежитиях и гарнизонах, потом я поступил в Суворовское училище. Так что о том, как живут в кремлевских верхах, понятия не имел, если вы об этом…

Я даже Демичева не видел. Видел только Иванова, который сказал: «Пока я жив, вы музыкой заниматься не будете». Я спросил: «А чем же мне заниматься?» – «Ну, у вас же есть профессия. Вы литературовед. Вот литературой и занимайтесь». И он нас давил довольно серьезно, пока не получилась такая перестроечная ситуация, что вырвались мы на свободу. Но это история моя, а не театральная…

– А в юности в Зеленый театр вы приходили? – Да, на концерт Орбеляна, например.

– Можно ли было представить, что однажды на этом месте появится ваш театр… – Какой там театр! Тогда невозможно было даже представить, что однажды я полечу за границу. Мне было уже 35 лет, когда впервые меня выпустили в США. Помню, как радовался. Побежал к папе: «Смотри, мне дали визу, наступают новые времена». Но он сказал: «Не верь им». И оказался прав. Потом еще не раз мне доводилось вспоминать его слова.

– А как вы нынешние времена расцениваете: вот эти повсеместные попытки возродить ту или иную традицию со времен советской власти? – Не знаю. Наверное, это не просто примитивное возвращение в прежние времена. Наверное, это новый механизм вырабатывается, который, с точки зрения не только президента страны, но и очень многих людей, необходим для управления государством. Наверное, такой механизм больше подходит нашему народу.

– Да, но сейчас вступило в силу такое количество санкций, что многие ваши коллеги – руководители театров – всерьез обеспокоены… – Что вы имеете в виду?

– Ну про запрет мата на сцене не высказывался, наверное, только ленивый. Но кроме того, предпринимаются попытки реформировать театр. Повсеместно стали проявлять себя признаки цензуры, власти заговорили о создании специальных экспертных советов, которые будут решать, насколько целесообразна та или иная постановка… – Про мат правильно, наверно. У нас же меры не знают. Официально разреши материться, так это будут использовать сплошь и рядом. А цензура нас пока не коснулась. Мы как чувствовали себя свободно в первые годы деятельности, так и чувствуем до сих пор.

– Свобода является принципиальным условием вашего театра? – Конечно, это ведь потребность любого здравомыслящего человека. Взять те же «Волосы». В начале 2000-х на нас жаловались: некоторые зрители усмотрели в этой истории намек на вторую Чеченскую войну. Нас обвиняли в непатриотических пацифистских настроениях. Но власти, кстати, проявили мудрость и не стали вмешиваться, поскольку театр не должен регулироваться сверху. Все что происходит на сцене – лежит на совести художника. Кстати, точно так же обвиняли и первую американскую постановку 1969 года – тогда Америка вела войну во Вьетнаме. По роковому совпадению ровно через 30 лет российская постановка «Волос» повторила судьбу бродвейской премьеры.

– Вот вы говорите, что в Зеленом театре при перестройке обитали легендарные личности. И все это ваши друзья. А не пытались привлечь к сотрудничеству того же Пелевина, например? – Зачем?

– Имя в афише. Народ пойдет… – Нет. Мы не гонимся за модой. Живем в свое удовольствие, не думая о рейтингах. Да и никуда не торопимся по сути. Нам важно работать так, чтобы получать кайф. А уж если нам интересно, то и зритель скучать не будет – золотое правило театра. Если я делаю проект, то мне важно его сформулировать внятно, чтобы он как бы доказал сам себе, что он ценен, жизнеспособен и интересен с точки зрения искусства. Сколько он просуществует, не так важно. Есть проекты, которые сто лет существуют, но никому не нужны, а есть те, которые просуществовали год, и всех их помнят и знают.

– В этом смысле, кстати, вы можете похвастаться репертуаром: за 17 лет у вас много хитов появилось. Это и «Пенелопа» Гладкова, и «Битломания», и «Иисус Христос суперзвезда», и «Чонкин»… – Если говорить о том, с чего мы начинали, то «Волосы» идут у нас дольше всех в мире. Больше пятнадцати лет. Это связано с тем, что мы не занимаемся коммерческим шоу. Наши мюзиклы драматического жанра. Мы не устраиваем из этого бешеной коммерческой истории, когда выстаиваются дорогущие декорации, продаются билеты по 100 долларов, вкладываются средства в тотальную рекламу… Тогда это месяц-два, потому что все зарабатывают деньги. Оторвали и убежали. У нас все по-другому. Нам, к счастью, помогает Москва, мы не живем с протянутой рукой. И в таких условиях можем пробовать разные жанры, направления, стили. Начинали мы с мюзикла, но в нашем репертуаре есть и драма – например, «Дом Бернарды Альбы». А есть драматическая поэма «Последнее искушение апостолов». Она, разумеется, в стихах. И по идее, люди должны засыпать. Но с первых минуту они открывают рот и не могут равнодушно смотреть это произведение.

– Два года назад, я знаю, у вас появилась «Победа над солнцем» Крученых и Хлебникова… – Да, это мы сделали вместе с Русским музеем. Я давно жил такой идеей, ведь в России нет ни одного театра, на подмостках которого шла бы постановка в жанре супрематизма. А сейчас, кстати, мы готовим оперу-балет по Хлебникову «Жилец Вершин». Если «Победа над солнцем» у нас супрематизм Малевича, то «Жилец Вершин» - это скорее, с точки зрения сценографии и внешнего ощущения, вообще Кандинский. Над инсценировкой работают Леша Хвостенко и группа «Аукцыон».

Но это далеко не все подарки зрителям, которые мы готовим в юбилейный сезон. Планируется у нас одно произведение, которое мы делаем вместе с Мишей Шемякиным. Он там не только изобразительный ряд создал, но и написал либретто, являясь, таким образом, соавтором спектакля. Вместе с ним в компании трудится Виктор Ерофеев и режиссер Андрий Жолдак.

– А не чувствуете ли вы накопившуюся усталость за минувшие полтора десятилетия? – Ну что вы. Когда у тебя в труппе почти полсотни человек и всем интересно работать, какая тут усталость… Время пролетело, как один день!