Представление о добре и зле в капитализме.

Здравствуйте, дорогие друзья. Сегодня тема, которую я хотел бы обсудить, называется «Представление о добре и зле в рыночной экономике». Тема непростая, и как мне кажется, очень важная для нас с вами. Поскольку мы существуем в рамках этой самой рыночной экономики, в рамках капитализма. Хотя, как говорят некоторые наши либеральные оппоненты, она еще «недостаточно рыночная», несовершенная. Но все-таки рыночная.

И покуда мы существуем внутри этой самой рыночной среды, соприкасаемся с нею, она влияет на нас, во многом определяет мотивы, причины тех или иных наших поступков, а значит, в конечном итоге, как сказал классик «бытие определяет сознание», неплохо бы понимать, на каких предельных основаниях это бытие зиждется? Что в нем добро? Что в нем зло? Некоторые народы живут при рынке всю свою историю, но сказать, что все они злые, не повернется язык, да и неправда это. Итак, попробуем разобраться.

Как общественно-экономическая формация капитализм начал формироваться на излете 15-го столетия, а закончил этот процесс в 19-м веке. В 15-16 веках в Европе появляется достаточно широкий слой состоятельных горожан: купцов, ремесленников, ростовщиков, которых в целом окрестили словом «буржуазия». Она постепенно расширялась и сосредотачивала в своих руках многие рычаги управления обществом, в первую очередь, конечно же, промышленные предприятия, инфраструктуру, торговлю и кредит.

Известный социолог Макс Вебер считал, что в основе буржуазного этоса, т.е. этих самых представлений о добре и зле лежал протестантизм. Эта позиция считается авторитетной. Раскроем ее.

В основе протестантского этоса по Веберу лежит трудовая аскеза. Согласно священным христианским текстам, человек от природы не был предназначен к труду. Трудиться он начал только после изгнания Адама и Евы из рая. «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю из которой ты взят» - так говорит Бог-отец Адаму, изгоняя его. Таким образом, трудовая деятельность традиционно рассматривается в христианстве как божественное проклятие и наказание за грех, но, в то же время – как неотчуждаемая сущность человека на его жизненном пути к Богу. Устранив церковь как посредника между Богом и человеком, протестанты оказались лицом к лицу со смертью и следующей за ней карой за грешный образ жизни. При этом в протестантизме отрицалась возможность спастись через благие дела – доктрина Sola fide («только верой»), бывшая одной из краеугольных для протестантов, утверждала, что добрые или дурные дела не являются «определяющим фактором» попадет ли человек после смерти в рай или ад. Лишь искренняя вера может спасти его, и лишь Господь определит – достоин ли он Царствия Небесного. Другая доктрина Sola gratia («только благодатью») утверждала, что спасение человека зависит лишь от личной благодати со стороны Бога. Бог в этом плане уподоблялся суровому и капризному правителю, который миловал или карал по воле случая.

Очевидно, что для протестанта в этом была, мягко говоря, некоторая неопределенность – жить с таким грузом на душе было невероятно тяжело для верующего человека. Его жизнь уподоблялась жизни узника, который каждый день боится оглашения ему смертного приговора. Жизнь протестанта становилась невыносимой: обремененный многочисленными неудобствами земной жизни (XVI век – не XX: войны, смерть, болезни и голод сопровождали буквально каждое мгновение жизни простого человека), он еще и не мог надеяться на то, что после смерти он достигнет блаженства. И как определить, благоволит ли к тебе Всевышний?

Ответ нашелся: по успехам своих дел. Ведь если Бог – источник благодати, значит, если протестант ведет праведную жизнь, Бог уже при жизни посылает ему удачу в делах. Посылает прибыль. Однако протестант не имеет права впадать во грех расточительства, неги, разврата. Ведь в этом случае Всевышний может отвернуться от своего раба. Вполне логично, что если коммерсант впадает в расточительность, он очень скоро начинает терпеть убытки – эта очевидная закономерность, обрамленная в религиозную «рамку» превратилась в догму. Куда же девать прибыль, если ты не можешь ее потратить на себя? Ее необходимо вложить в дело, расширив производство.

Таким образом, страны, в которых протестантизм являлся господствующей доктриной, по мнению Макса Вебера, совершили значительный рывок в развитии. Во-многом эта точка зрения справедлива. Однако это не объясняет того, что капитализм, во-первых, развивался не только в протестантских странах, а по всей Европе. А во-вторых, откуда это капиталистическое начало взялось в протестантизме.

Ответ на этот вопрос прост – разумеется внутри католической доктрины.

Еще в раннехристианской традиции, как только начался процесс укрупнения, собственно, христианских катакомбных сект в религию, в церковь, резко встал имущественный вопрос. В небольших общинах первых христиан имущество передавалось в собственность всей общины, и каждый человек мог им пользоваться, о чем свидетельствует, в том числе Иоанн Златоуст. У христиан не было никакого стимула заниматься производственной или торговой деятельностью, они жили милостыней в ожидании скорого пришествия Спасителя. Однако чем больше расширялась церковь, тем более она нуждалась в крупной собственности, в первую очередь, собственности на средства производства для того, чтобы осуществлять прозелитизм, просвещение народа, постройку храмов и банальное приобретение политического влияния. Для христиан встал вопрос: каким образом церковные иерархи одновременно могли бы и распоряжаться имуществом церкви, и, в то же время, не владеть имуществом? Ведь легче верблюду пройти через угольное ушко, чем богатому обрести царствие небесное. Нашелся выход, поистине достойный иезуитов, еще задолго до появления последних: было объявлено (например, об этом пишет Карл Каутский в своем сочинении «История социализма»), что церковь вовсе не является владельцем всех принадлежащих ей земель, золота и замков, а только их распорядителем, в то время как все это – собственность божья? (Не напоминает ничего? Нет-нет, я не только о протестантах, я о «красной церкви» 50-80-х годов, с той лишь разницей, что все было «народным»).

Протестантизм в этом плане не привнес совершенно никакой новизны, за тем исключением, что объявил таким распорядителем не протестантскую церковь, а рядового протестанта.Таким образом, мы вплотную подходим к вопросу о том, что для капиталиста той эпохи было добром, а что злом: добром было усердно трудиться, «в поте лица своего» зарабатывая средства и преумножая «божью собственность», а злом – ничего не делать и быть бедняком. Казалось бы, на этом можно было бы остановиться, сказав, что это и теперь так. Однако обозначенный взгляд с течением времени достаточно серьезно менялся, и именно представления о добре (труд и преумножение богатства) и зле (лень и проистекающая из этого бедность) постепенно вытеснялись.

В основе этих метаморфоз лежит сама сущность протестантизма. По мнению Вебера (он ссылается на лидера методистов XVII в. Джона Уэсли), отсутствие в протестантизме строгого табу на ростовщичество и поощрение протестантами стремления к наживе способствовали тому, что первые капиталистические страны стали прибежищем для циничных дельцов, которым до веры не было никакого дела. При этом, протестантские страны не только не только стали «прибежищем дельцов», но и местом расцвета науки и философии. Это было обусловлено, с одной стороны, тем, что мироустройство в протестантском представлении более рационалистично, многие явления и устоявшиеся обычаи не являются в нем, как в традиционном христианском – предметом веры. С другой стороны, протестантский этос, ядром которого оказалось стремление к обогащению, как нельзя более способствовала развитию в странах, где протестантизм стал господствующим, развитию наук, в первую очередь практического применения, а также философии, права, экономики. Способствуя, само собой, появлению все более широких групп атеистически настроенных людей.

В общем и целом понятия «добра» и «зла» в их метафизическом, религиозном смысле, в протестантизме все больше вытеснялись рационалистическим мировосприятием. Логично – значит справедливо. А если нечто приносило осязаемые плоды, то это было более чем логично и справедливо.

Во-вторых, Само по себе субъективное восприятие благодати в протестантизме через личное понимание божественной воли, через восприятие личного успеха как благословения Господа, неизбежно порождало эгоистический взгляд на мир, провоцируя усиленную конкуренцию. Протестант, субъективно воспринимающий божественную волю, неизбежно приходил к собственному, личному представлению о благе, а значит – о морали, этике и т.п. А что такое наличие у каждого члена общества «личной морали»? Это отсутствие хоть каких-то общепринятых представлений о добре и о зле, не так ли?

Однако и это еще не все. Постановка во главе угла своего личного, субъективного понимания того, что есть добро, а что есть зло, порождало воинствующий индивидуализм и деление общества по принципу «свой» и «чужой». То есть нарастал накал взаимной конкуренции. Но общество надо было как-то сдерживать от войны всех против всех. Основы предпринимательства – добрая репутация, взаимное доверие, священность договора (знаменитое «слово честное, купеческое») – оказывались под угрозой. И их исполнение становилось зависимым только от эффективности работы внешнего нормативного регулятора – Государства и Закона. А также от того, насколько эффективно работает с ними «в трио» предприниматель, как они выполняют взаимные обязательства.

Таким образом, сложившийся к началу 19 столетия капиталистический этос имел следующий (весьма знакомый нам сегодня) логический «скелет»:1. Такие пороки человека как алчность, эгоизм, себялюбие, корыстолюбие, жестокость по отношению к ближнему – являются врожденными, т.е. «естественными».2. Для их обуздания необходимо государство, которое либо напрямую вмешивается в экономические процессы (характерно для эпохи раннего капитализма), либо определяет правила игры, благодаря которым «война всех против всех» обретает не хаотичный, а организованный вид.3. Введенные в законные рамки алчность, себялюбие и эгоизм способствуют росту благосостояния каждого отдельного человека, а в сумме – всего общества.4. Соответственно бороться с этими пороками не только бессмысленно, поскольку они неотъемлемы, но и вредно, поскольку они способствуют прогрессу общества. То есть существуют как зло во благо.5. Ограничение законом, однако, вредит реализации этого потенциала, поэтому оно должно быть минимальным.

Очевидным образом из этого вытекает представление о воинствующем индивидуализме, примате закона над справедливостью и изначальном неравенстве людей, что и стало основной представлений о "добре" в современном капитализме.

Эта система, получившая название laissez-faire или позиция невмешательства государства в экономику действительно способствовала стремительному росту экономики и благосостояния, причем не только отдельно взятых буржуа. В итоге последние поставили принцип laissez-faire во главе угла как единственно верную, естественную для человечества систему. Исходя из этого любое сопротивление данной системе объявлялось вредным, противоречащим не только естественному и разумному ходу бытия, но и самому прогрессу и рассматривалось не иначе как рудимент, досадный пережиток, который нужно во что бы то ни стало исправить. Эта мысль проходит красной нитью через всю политическую экономию и экономическую теорию Запада 19-20 веков, исключение тут составляет только социалистическое и марксистское направления.

Таким образом произошла замечательная инверсия. Понятие о зле как бы оказалось вытесненным за рамки экономики, построенной на принципе laissez-faire. По существу, в современной рыночной экономике с позиции ее апологетов зла как бы и не существует. Она абсолютно блага и нуждается в незначительных корректировках, и путь к построению такой экономической модели – есть естественный и единственно правильный для общества путь. в то время как все, что не умещается в рамку этой рыночной экономики и становится злом и дефектом, который нужно либо исправить, либо стереть с лица земли. То есть возник тот феномен, который иногда называют либерало-фашизмом, т.е. фашизмом либералов: если ты не являешься либералом (т.е. сторонником рыночной модели) – ты зло, подлежащее уничтожению.