Медицинский ассоциативный фон в произведениях и письмах А. П. Чехова

Как известно, будучи студентом медицинского факультета и одновременно начинающим беллетристом, Чехов довольно долго колебался между этими двумя поприщами. «Я имею большое несчастье быть медиком, и нет того индивидуя, который не считал бы нужным «потолковать» со мной о медицине. Кому надоело толковать про медицину, тот заводит речь про литературу. » — шутливо сетует он в письме Н. А. Лейкину (П., 1, 82) (1). С присущей ему иронией Чехов не раз признается в письмах, что разрывается между медициной и литературой: «Занят я ужасно. Музы мои плачут, видя мое равнодушие. До половины сентября придется для литературы уворовывать время» (Н. А. Лейкину 11 сентября 1883 года). В одном из писем И. П. Чехову замечает: «Занимаюсь медициной и стряпаю плохой водевиль» (П., 1, 90). А в письме Ал. П. Чехову, долго рассуждая о литературе, о журналах, о своем сотрудничестве в них, вдруг словно бы убеждает сам себя: «Погружусь в медицину, в ней спасение, хотя я и до сих пор не верю себе, что я медик» (П., 1, 70). В 1884 году, жалуясь Н. А Лейкину на отсутствие свободного времени, он признается: «Замучила меня медицина» (П., 1, 102). Накануне последнего экзамена Чехов пишет Н. А. Лейкину, что «с удовольствием написал бы юмористическую медицину в 2—3 томах», что «перво-наперво рассмешил бы пациентов, а потом бы уж и лечить начал» (П., 1, 110).

Если Чехов-студент подписывал свои письма шутливо «Больных делов мастер», то после окончания университета он начинает подписываться «Вольнопрактикующий врач А. Чехов». Некоторые из его многочисленных литературных псевдонимов имеют явно медицинский оттенок: «Врач без пациентов», «Человек без селезенки». В 1883—1884 годах Чехов смотрел на свою «осколочную беллетристику» (П., 1, 91) как на возможность заработка и не считал себя писателем, о чем неоднократно и писал Н. А. Лейкину: «Литература Ваша специальность. На Вашей стороне опыт, уверенность в самом себе. А я, пишущий без году неделя, знающий иную специальность, не уверенный в доброкачественности своих извержений, не имеющий отдельной комнаты для письма и волнуемый страстями. могу ли я поспеть за Вами?» (П., 1, 127). Он пишет, что думает о «лекарских вакансиях», а свои рассказы для юмористических журналов называет не иначе как «игрой в литературу», «мелочишкой», «литературными экскрементами». «Рассказиков напеку», — пренебрежительно называет Чехов творческий процесс их создания.

Рассуждая в 1886 году в письме В. В. Билибину о том, что книга «Пестрые рассказы» должна выйти не под настоящей фамилией, а под псевдонимом А. Чехонте, он заключает: «Фамилию и свой фамильный герб я отдал медицине, с которой не расстанусь до гробовой доски. С литературой же мне рано или поздно придется расстаться» (П., 1, 196). «Писание с антрактами то же самое, что пульс с перебоями», — пишет он Н. А. Лейкину, жалуясь, что его постоянно отвлекают от работы над рассказом, что ему приходится прерываться на прием пациентов, лечение знакомых, выписывание рецептов, медицинские советы и т. п. (П., 1, 209). «Медицина — 1 место, писание - побочное занятие», — замечает он в 1886 году в письме дяде М. Е. Чехову. Однако Чехов по-прежнему продолжает заниматься и медициной, и литературой, о чем лаконично замечает: «Пишу и лечу» (П., 1, 203). Сам себя он не причисляет к «сонму литературно-медицинских авторов», а Д. В. Григоровичу, заметившему и похвалившему его настоящий талант и писательское дарование, он пишет: «. Я врач и по уши втянулся в свою медицину, так что поговорка о двух зайцах никому другому не мешала так спать, как мне» (П., 1, 218). Далее, критикуя себя за небрежное отношение к писательскому труду, Чехов признается в отсутствии веры в собственную «литературную путевость».

Несмотря на то что в 1887 году Чехов уже почти не работает в юмористических журналах, сотрудничает с «Новым временем» А. С. Суворина, становится популярным беллетристом, рассказы которого публично читают на вечерах, он все еще на распутье, о чем свидетельствует его известная шутка из письма брату Александру: «Кроме жены — медицины, — у меня есть еще литература — любовница» (П., 2, 15). В письмах Чехов просит у Н. А. Лейкина прошения за то, что ему становится все труднее выжимать из себя юмористические вещи для «Осколков», иронизирует, что в его чернильнице «завелись коховские запятые, бациллы и микрококки, свившие там целое гнездо» (П., 2, 9), которые и мешают писать. Чехов любил в шутку сопоставить литературу с медициной. Например, выстраивая своеобразную иерархию классиков, он уподоблял Л. Н. Толстого Захарьину — высшему для себя врачебному авторитету, И. С. Тургенева же сравнивал с Боткиным, другим своим медицинским кумиром.

Многие рассказы Чехова прямо связаны с темой медицины, болезни, врачевательства: «Новая болезнь и старое средство», «Краткая анатомия человека», «Хирургия», «У постели больного», «Врачебные советы», «Тиф», «Припадок», «Черный монах». Доктора являются основными персонажами таких рассказов, как «Филантроп», «Цветы запоздалые», «Месть женщины», «Разговор», «Доктор», «Враги», «Случай из практики», «Попрыгунья», «Ионыч». Однако даже в тех произведениях и письмах Чехова, где речь не идет непосредственно о врачах и медицине, возникают ассоциативные мотивы, образы, тропы и фигуры, опосредованно связанные с этой темой. В его письмах плохая погода часто сравнивается с болезнями: «Погода ужасная, дифтеритная» (П., 1,123), «Тифозно!» (П., 1, 277). Процесс написания фельетона он сопоставляет по трудности с медицинскими процедурами: по его словам, это сложнее, «чем вставить буж в застарелую стриктуру» (П., 1, 146). О своем физическом и материальном состоянии пишет: «Здоровье мое лучше, карман же по-прежнему в чахотке» (П., 1, 269). В рассказе «Исповедь» о гостях, приглашенных на обед, говорится, что «волки и страдающие диабетом не едят так, как они ели» (С, 2, 28). В рассказе «Справка» персонаж сидит «за зеленым, пятнистым, как тиф, столом» (С, 2, 225). В рассказе «У знакомых» Лосев «шел, как подагрик, мелкими шагами, не сгибая колен» (С, 10, 10).

О рассказе «Устрицы» (1884) Чехов писал В. В. Билибину, что в нем «пробовал себя как medicus» (П., 1, 184). Рассказ отличается от «осколочной беллетристики» трагикомическим тоном, серьезностью идеи. В нем больше грустного, чем смешного. Устрицы здесь вырастают до громадного социального обобщения, символизирующего роскошную жизнь пресыщенной части русского общества. Чехов соединил писательскую задачу с медицинской, с предельной реальностью изобразив физическое и душевное состояние ребенка, испытывающего крайнюю степень голода, дошедшего до истощения и помутнения сознания. Повествование ведется от первого лица, то есть в роли рассказчика выступает тот самый повзрослевший мальчик, умиравший когда-то от голода возле освещенных окон трактира. Однако за профессиональным описанием «странной болезни» явно проступает истинный рассказчик — врач А. П. Чехов, который знает, что «внутренний мир человека обостренно и нервно связан со средой и бытом» (2). «Боли нет никакой, но ноги мои подгибаются, слова останавливаются поперек горла, голова бессильно склоняется набок. » (С, 3, 131) — так описано состояние мальчика в начале рассказа. Затем скрупулезно прослеживается, как «странная болезнь вступает в свои права» на физическом и психическом уровнях. Повествователь выступает у Чехова не только как доктор-практик, отлично разбирающийся в физиологических симптомах голодной болезни, но и как гениальный врач-психиатр, понимающий ее психические проявления.

Странное для слуха мальчика слово «устрицы» греческого происхождения лежит вне сферы его восьмилетнего жизненного опыта и поэтому в сознании, провоцируемом полуобморочным голодным состоянием, порождает соответствующий ассоциативный ряд. Когда ребенок связывает непонятное слово со значением «морское животное», то его голодный мозг мгновенно воссоздает ряд «пищевых» образов: рыба — раки — «горячая уха с душистым перцем» — «селянка с хрящиками» — «раковый соус» — «холодное с хреном» — «рыбное жаркое» — «раковый суп». Цепь этих ассоциаций вполне определенная, она основывается на воспоминаниях о еде, которую мальчик когда-либо пробовал или видел. Однако как только он слышит от отца, что устриц едят живыми, что «они в раковинах, как черепахи», в его больном воображении возникает совсем иной образно-ассоциативный ряд: «гадость» — «лягушка» — «большие блестящие глаза» — «отвратительные челюсти» — «клешни» — «склизкая кожа». Так вначале слово-стимул обрастает положительными сигналами-смыслами, а затем — отрицательными. Но в итоге физическое состояние, голод, пересиливает негативное эмоциональное восприятие в сознании ребенка: «Устрицы страшно глядят глазами и отвратительны, я дрожу от мысли о них, но я хочу есть! Есть!» (С, 3, 133).

Так художественно верно и медицински точно «объяснить» физическое состояние человека психическими процессами и наоборот мог только хороший писатель и одновременно хороший медик. «Знакомство с естественными науками кладет на словесников какой-то особый отпечаток, который чувствуется и в методе, и в манере делать определения, и даже в физиономии», — писал Чехов в 1895 году. М. П. Громов справедливо отмечает, что «Чехов совместил и синтезировал в совершенно особенном строе мышления» метод научный и творческий (3). Именно постоянная медицинская практика определяла глубокое понимание человека и жизни в произведениях Чехова и особое к ним отношение. Сам Чехов такой естественнонаучный подход к литературе, то есть теме, предмету и объекту изображения, называл «методом». Согласно этому методу, Чехов, изображая болезненные состояния своих персонажей, заменяет прямые описания системой непрямых повторяющихся деталей и образов. В рассказе «Устрицы» такими навязчивыми, а потому «болезнетворными» являются режущие и раздражающие звуки, огни и запахи, которые, казалось бы, не имеют непосредственного отношения к болезни: шум экипажей, уличная вонь, трактирные лампы и уличные фонари, вызывающие в глазах ослепительные молнии. Но именно все эти внешние однообразные раздражители усугубляют болезнь мальчика, и он начинает видеть то, чего не видел ранее: возникают фантастические видения, галлюцинации, связанные с едой, устрицами.

Подобный синтетический подход к изображению болезненного состояния человека Чехов использовал и в таких произведениях, как «Рассказ без конца», «Припадок», «Именины», «Случай из практики». В этих рассказах также предметный образ, бытовая деталь не столько описывают внешнее состояние персонажа, сколько намекают на его истинное самочувствие, проявляют и обнаруживают его.

Так, в рассказе «Припадок» (1889) начало болезни Васильева «подготавливает» такой ряд: нелепые картины в публичном доме, ярко-красное платье с синими полосами и аксельбанты на проститутке, зеркала в дешевых золотых рамах. Вся эта «безвкусица», «чепуха», как мысленно называет ее Васильев, начинает постепенно раздражать сознание, давить на него. Затем к зрительному ряду кричащей «безвкусицы» добавляются резкие звуки плохих музыкальных инструментов, среди которых особенно выделяется скрипка. Накапливаясь, навязчиво повторяясь, весь этот хаос провоцирует припадок.

«Рассказ без конца» (1886) состоит из двух частей. Первая посвящена описанию тяжелого физического и морального состояния человека, который из-за смерти жены и бедности неудачно стрелял в себя. Во второй части показано, как неудачник-самоубийца Васильев счастливо «выздоровел», совершенно забыв все прошлогодние страдания, как физические, так и нравственные, пережитые им той страшной ночью. Когда повествователь просит Васильева объяснить такую стремительную метаморфозу, тот ссылается на «матушку-природу», в которой все быстро проходит благодаря обмену веществ.

В основу сюжета легло настоящее происшествие, участником которого оказался Чехов. В январе 1886 года он писал Н. А. Лейкину: «П. И. Кичев покушался на самоубийство, но пуля оказалась дурой. Третьего дня я виделся с ним и слушал, как он рассказывал анекдоты» (П., 1, 180). Поэтому не случайно личность повествователя совмещает черты литератора и врача. Хотя вначале рассказчик явно дает понять, что он не медик, и предлагает позвать врача, который оказал бы помощь раненому Васильеву, затем сам ведет себя как профессиональный врач: «Я сбросил с себя пальто и занялся больным. Подняв с пола, как ребенка, я положил его на клеенчатый диван и осторожно раздел. Он дрожал и был холоден, когда я снимал с него одежду; рана же, которую я увидел, не соответствовала ни этой дрожи, ни выражению лица больного. Она была ничтожна. Пуля прошла между 5 и 6 ребром левой стороны, разорвав кожу и клетчатку — только» (С, 5, 14). Далее подробно описывается, как рассказчик извлек пулю и сделал перевязку. Все его действия, и манера их описания, и мгновенная способность правильной оценки физического состояния Васильева, и слово «больной», которым он называет самоубийцу, выдают в нем врача. Однако во второй части его волнует не столько физическое состояние бывшего «больного», сколько нравственное. Уже как литератор он удивляется тому, как быстро зарубцевались душевные раны Васильева, как быстро забыл он недавние страдания. Так в рассказе совмещаются две точки зрения, два взгляда на человека и степень его страдания — врача и писателя.

Чехов не только сам мастерски синтезировал науку и творчество, воплощая в художественных образах свой врачебный опыт, но и высоко оценивал способность к такому изображению у других писателей, не являющихся медиками. Так, в 1893 году он в письме делится с А. С. Сувориным своим мнением об «Отцах и детях» Тургенева: «Боже мой! Что за роскошь "Отцы и дети"! Просто хоть караул кричи. Болезнь Базарова сделана так сильно, что я ослабел и было такое чувство, как будто я заразился от него <. > Это черт знает как сделано. Просто гениально».

Чехов так и не сделал окончательного выбора между медициной и литературой, оставаясь до конца жизни и врачом, и писателем. В 1895 году, видимо, устав от этой вечной раздвоенности, он пишет А. С. Суворину: «Нет, шут с ней, с литературой, следовало бы медициной заниматься. А впрочем, не мое дело рассуждать об этом. Литературе я обязан счастливейшими днями моей жизни и лучшими симпатиями» (П., 6, 18—19). Он решил не делать выбора оттого, что с течением времени ясно осознал, насколько тесно связаны эти две формы познания жизни и человека. Литература помогала сгладить и принять страшные откровенные стороны человеческого естества, а медицина позволяла увидеть и объяснить те нюансы физического и психического состояния людей, которые человеку непосвященному казались необъяснимыми. Именно поэтому Чехов и на сегодняшний день остается главным врачом во всей нашей классической русской литературе.

1. Чехов, А. П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. / А П. Чехов. — М.: Наука, 1974—1983. Здесь и далее все цитаты из произведений и писем А П. Чехова даны по этому изданию с указанием тома и страницы в скобках, сочинения помечены буквой «С», письма — буквой «П». Курсив, кроме оговариваемых случаев, везде наш.
2. Громов, М. П. Чехов / М. П. Громов. — М.: Молодая гвардия, 1993. - С. 160.
3. Громов, М. П. Чехов / М. П. Громов. - С. 159.

В. И. Чудинова, кандидат филологических наук, доцент кафедры русской и зарубежной литературы Института филологии Сахалинского государственного университета.