Владимир Фрумкин: «Нас ласточка петь научила…» Вспоминая о Новелле

«Ее распевает извозчик, Погонщик поет вдохновенно… Но жуткая тишь на запятках: Лакей не поет никогда…» Тысячу раз права Новелла: свободная песня — не для лакеев, она творится свободным человеком для свободных людей. Прощай, Новелла. Светлая тебе память.

«Нас ласточка петь научила…»

Трудно поверить… Еще совсем недавно она передавала мне приветы. Два последних — через московского музыковеда Леонида Левина и писателя Дмитрия Быкова. Из встреч с нею в ее однокомнатной квартирке на Малой Грузинской глубже других врезался в память вечер с участием Альфреда Шнитке. Привела его к Новелле музыковед Татьяна Александровна Лебедева, заведующая книжной редакцией издательства «Музыка» и страстная поклонница бардовской песни. Сочинения «авангардиста» Шнитке (будущей звезды мировой музыки!) почти не исполнялись, но его иногда приглашали писать для кино. По мысли Лебедевой, близкое знакомство с песнями Новеллы должно было послужить хорошей школой для начинающего автора киномузыки и помочь ему найти более простой, доступный и в то же время чистый, безукоризненный по вкусу интонационный язык. Песня следовала за песней, Шнитке слушал сосредоточенно, не шелохнувшись. Иногда мы переглядывались — после нестандартного поворота мелодии, свежей модуляции, необычного аккорда: ведь все эти «вкусности» не были изготовлены по профессиональным рецептам, они рождались на ощупь, по наитию, интуитивно.

Однажды, в очередной приезд в Москву, я пришел к Новелле со своим ленинградским другом Александром Рутштейном и, стараясь быть не слишком назойливым, попросил ее почитать нам стихи. И услышал в ответ поразившую меня фразу:

«Знаете, я лучше спою. Когда читаешь, кажется, что ты навязываешься, заставляешь себя слушать. А вот петь легче, потому что я это делаю как бы для себя самой, просто напеваю, а если кто­-то хочет — пожалуйста, это его дело, пускай слушает…»

Немало интересных наблюдений и мыслей высказала Новелла через несколько лет в эссе, которое она написала в защиту «гитарной поэзии». Поводом явилась моя статья в журнале «Советская музыка» (октябрь 1969) о новом сочинении Матвея Блантера: немолодой уже мастер массовой песни решил бросить вызов Окуджаве, написав новую музыку к пяти широко известным песням Булата. Редакция журнала поместила в том же номере свою статью под суровым названием «Ответ перед будущим» и предложила читателям включиться в спор. Новелла разразилась пространным и ярким эссе. Ей вежливо разъяснили, что в таком виде статья напечатана быть не может: нужно кое­что переписать, смягчить формулировки… Новелла представила новый вариант, потом еще один, но результат был тот же: ее «крик души» до читателя так и не дошел. Вскоре по моей просьбе она написала другую статью — для сборника «Поэзия и музыка», который я составлял для издательства «Музыка» (Москва). Новелла назвала ее «Как быть, когда поется».

Увы, книга вышла в свет без этой статьи, она показалась начальству слишком смелой и неординарной.

Через некоторое время я получил от нее письмо: «Вот вам стихи взамен тех злополучных статей». Стихотворение называлось «Ласточкина школа». Так же был озаглавлен и новый сборник ее стихотворений, который Новелла прислала мне незадолго до моего отъезда в эмиграцию. Нахожу стихотворение, давшее название сборнику. Над ним надпись: «Владимиру Фрумкину»… Посвящение проскочило чудом: к тому времени всё, что было написано мной, даже в соавторстве, было убрано из книжных магазинов и изъято из библиотек. К счастью, прорвалось сквозь заслон большое (из восьми строф!) стихотворение, в которое вошли крамольные мотивы отвергнутых статей, превратившихся под рукой поэта в гимн творческой свободе, в песнь о неотъемлемом нашем праве слагать и петь свои песни, не оглядываясь на авторитеты:

Ударила опера громом Над миром притихшим и серым, Над племенем, с ней незнакомым. Но первым запел менестрель. Но первая песня — за нищим, Но первая — за гондольером, За бледной швеей, за старухой, Качающей колыбель…

Журчит — пробивается к свету, Сочится из каменной чаши… Бежит — прорывается к свету, То руслом пойдет, то вразброс… Поэмы — аббатства большие, Романы — империи наши, Симфония — царство мечтаний, А песня — республика грез. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Не нам шлифовать самоцветы. (И думать-то бросим!) Не нам шлифовать самоцветы И медные вещи ковать:

Ремесла сначала изучим. Но песню, — Но песню споем — и не спросим; Нас ласточка петь научила, И полно о том толковать!

Напрасно сухарь-мейстерзингер Грозит нам из старых развалин, Напрасно перстом величавым Нам путь указует педант: Волов погоняющий с песней Цыган — непрофессионален, Простак-соловей — гениален, У жаворонка — талант.

И парии нет между парий (Бродяг, дервишей, прокаженных, Слепых, на соломе рожденных Под звон андалузских гитар), Босейшего меж босяками, Дерзейшего из беззаконных, В чьем сердце не мог бы открыться Таинственный песенный дар…

Помню, что мое внимание тогда особенно привлекла четкая до резкости мысль, замыкающая четвертую строфу:

Как синее небо смиренна, Проста и смиренна. Как синее небо смиренна, Как небо горда… Ее распевает извозчик, Погонщик поет вдохновенно… Но жуткая тишь на запятках: Лакей не поет никогда.

Тысячу раз права Новелла: свободная песня — не для лакеев, она творится свободным человеком для свободных людей.