Блохин Н.В. Бабушкины стёкла

У Кати умерла бабушка. Катя бабушку очень любила и смерть ее пере­жи­вала очень сильно, мама с папой даже испу­га­лись. Она горько рыдала, кри­чала: «Бабуся, бабуся. » — и рва­лась в бабуш­кину ком­нату, где та лежала уже прибранная.

Пока бабушка была жива, она бало­вала внучку так, как, пожа­луй, не бало­вал никто из бабу­шек Москвы, хотя известно, что мос­ков­ские бабушки балуют своих вну­ков больше всех в мире. Мама с папой тоже бало­вали Катю, испол­няя по мере воз­мож­но­стей все ее жела­ния. Но чем больше они ее бало­вали, тем больше Катя им дер­зила и меньше слушалась.

А вот с бабуш­кой все полу­ча­лось как раз наобо­рот. Правда, бабушка и не тре­бо­вала послу­ша­ния: все Катины буй­ства и капризы она пре­се­кала рас­ска­зы­ва­нием див­ных ска­зок и исто­рий. Рва­нет, бывало, Катя на плю­ше­вом зайце шта­нишки, кото­рые никак не хотели сни­маться, обзо­вет их, стук­нет заодно и зайца и его обзо­вет, а бабушка погла­дит Катю по головке, поса­дит к себе на колени, ска­жет: «Слу­шай, Катенька, какую я тебе исто­рию рас­скажу», — и начнет:

— Жила-была девочка, звали ее Маша…

— Веру­ю­щая? — спро­сит Катя.

— Да, — отве­чает бабушка.

— Да, конечно, раз веру­ю­щая. Правда, забыв­чи­вая была: забы­вала ино­гда помо­литься перед важ­ным делом, напри­мер, когда есть садилась…

— Тоже мне, важ­ное дело, — засме­я­лась Катя.

— Да ты погоди, — про­дол­жает бабушка. — Так вот, соби­ра­ется она одна­жды обе­дать. Руки помыла — и бегом за стол. «Стой, — гово­рит ей мама, она у нее веру­ю­щая была. — Ты же не моли­лась». А Маша уже за ложку схва­ти­лась, и вста­вать, через табу­ретки к ико­нам про­би­раться ей лень. «Я про себя», — отве­чает. Про­бор­мо­тала быстро-быстро, так что и самой не понять, «Отче наш» — и снова за ложку, да впо­пы­хах попала лок­тем на край тарелки. Суп-то горя­чий и плес­нул на нее — на пла­тье, на лицо, на руки! Как закри­чит Маша, как вско­чит да ногами зато­пает, как зару­га­ется на суп: «Ах, негод­ный! — кри­чит. — Ах, про­тив­ный, не буду тебя есть!» — «Да чем же суп вино­ват? — мама спра­ши­вает. — Суп-то — ведь это вода, мясо да овощи бес­сло­вес­ные! Однако хоть и бес­сло­вес­ный он, суп-то, а сам не захо­тел, чтоб ты его ела».

Пере­стала Маша ногами топать и спра­ши­вает: «Как это не захо­тел, почему это?» — «А потому, — строго-строго гово­рит мама. — Не сам, конечно, суп — Бог это не захо­тел, поняла? » При­бли­зила мама свое лицо к доч­ки­ному и лас­ково так смотрит.

«Почему это Бог не захо­тел?» — все еще дуясь, спра­ши­вает Маша. — «А ты у Него бла­го­сло­ве­ния спро­сила. И не плачь, не голоси, а радуйся: ты о Нем забыла, а Он о тебе — нет. Радуйся, что Он не хочет, чтобы ты без Его бла­го­сло­ве­ния что-то делала. Вот ведь как любит Он тебя, вот как предо­сте­ре­гает». — «Да ну, мам, всего лишь суп раз­лился, а ты сразу про Бога», — ска­зала Маша. Она уже успо­ко­и­лась. «Экая ты, — погро­зила ей мама паль­цем. — То как кошка ошпа­рен­ная кри­чала, а то «всего лишь суп». Это не ты — это гор­дыня-капри­зуля твоя, ведьма гад­кая, за тебя заго­во­рила. Ей про Бога тошно слу­шать, вот и думает она про себя: лучше уж я орать пере­стану да все к пустячку сведу. «Пустя­чок-де: всего-то суп раз­лила». Я тебе!» — «Это какая же гор­дыня-капри­зуля? » — спра­ши­вает Маша. «А такая: чер­ная зме­юка с коз­ли­ной голо­вой. Когда ты с Богом на устах да в сердце, эта зме­юка, как ни кру­тится, а добраться до тебя не может. А как ты про Бога забыла, так она — прыг в тебя и живет там, куро­ле­сит. В про­шлый раз я ее ремеш­ком вышибла, а она опять тут как тут. Что, еще раз за реме­шок взяться?» — «Не надо за реме­шок, мама», — при­сми­рела Маша, поту­пи­лась. «То-то «не надо», — отве­чает мама. — И малей­шего дела нельзя без Бога делать. Да и нет их, малых да малей­ших дел — все дела боль­шие. Суп сва­рить — дело, съесть — тоже дело, одежду почи­стить — дело, домик нари­со­вать — тоже дело. Кто в малом деле верен, тому боль­шое дове­рится, а кто в малом неве­рен — кто же ему хоть что-нибудь дове­рит? Так Гос­подь гово­рит. А Он не шутит». Вытерла Маша слезы и с тех пор про молитву нико­гда не забы­вала; памят­лива стала на молитву, а на злость да на вопли забыв­чива. Вот такая история.

Соско­чит Катя с колен бабушки — и опять за игры, а если снова что напа­дет на нее — тут же коленки бабуш­кины наго­тове, и новая исто­рия тут как тут. Так и коро­тали время, пока роди­тели с работы не придут.

Мама и папа у Кати — инже­неры. Умные страшно. Про все они знают, даже про то, чего нико­гда в жизни не видели.

— Мама, а откуда люди пошли? — спра­ши­вает Катя.

— Тебе этого не понять: учиться надо… Иди спроси у папы.

— Папа, откуда люди пошли?

— Оттуда, — папа улы­ба­ется, — из обезьяны.

Катя хохо­чет: думает, папа шутит.

— А из какой обезьяны?

— Ее уже нет. Она взяла в руки камень, сде­лала из него слу­чайно топор, ей понра­ви­лось, она сде­лала еще — и так посте­пенно стала человеком.

— А давай Мав­рику дадим камень и научим его быть человеком!

— Мав­рик — кот, — отве­чает папа, — а нужно обе­зьяну. Они раз­ви­тые, а коты неразвитые.

— А если мы его разо­вьем? — не уни­ма­ется Катя.

— Его не разо­вьешь, ему в раз­ви­тии пре­дел положен.

Тут папа говорит:

— Погоди, выучишься — пой­мешь. Иди к бабушке.

И снова Катя с бабуш­кой, и снова слу­шает истории…

По вос­кре­се­ньям, когда папа и мама отсы­па­лись, бабушка вела Катю в цер­ковь Казан­ской Божией Матери, что прямо напро­тив них, только дорогу перейти.

Роди­тели были уве­рены, что бабушка ходит с Катей на рынок.

— Бабуся, а почему ты папе с мамой правды не гово­ришь, куда мы с тобой ходим?

— Эх, Катюша, — взды­хала бабушка, — не вме­стить им такой правды, шум да гам один выйдет.

— Бабуся, а ты чья мама?

— А что же ты маму не научила Бога любить, когда она была малень­кая? — допы­ты­ва­лась Катя.

— Мой грех, Катюша, мой грех… — взды­хала бабушка. — Я сама-то Бога совсем недавно полю­била. Да и то не крепко. Разве можем мы крепко любить. — И снова тяжело взды­хала. — Боя­лась я учить твою маму Бога любить, когда она была такой, как ты. Было чего бояться. Вырас­тешь — поймешь.

— Ты совсем как папа: «Вырас­тешь — пой­мешь»! — пере­драз­ни­вала Катя.

Бабушка только вздыхала.

В храме на литур­гии Катя про­би­ра­лась впе­ред и отста­и­вала всю службу заме­ча­тельно. Бабушка уже учила ее: когда на службе уста­нешь сильно, молись Нико­лаю Угод­нику, проси под­креп­ле­ния. А икона Нико­лая Угод­ника как раз была рядом с Катей. С Нико­лаем Угод­ни­ком Катя была нако­ротке и звала его «батюшка Никола». Дома, однако, быстро теря­лось чуд­ное настро­е­ние, хра­мом пода­рен­ное, кото­рое бабушка назы­вала «бла­го­да­тью При­ча­стия». Очень не любила Катя врать маме и папе про рынок, где они не были. Бабушка при этих зави­раль­ных рас­ска­зах так стра­дала, что даже в лице меня­лась, — однако все же не реши­лись они ска­зать правду. Оста­ток вос­кре­се­нья до вечера про­хо­дил у Кати, по бабуш­ки­ной мерке, плохо.

— Тран­жи­ришь бла­го­дать, как пья­ный куп­чик отцов­ские деньги, — так гово­рила бабушка Кате и сидела все время в своей комнатке.

Мама все вос­кре­се­нье была чем-то занята, и Катя носи­лась между ней и папой, кото­рый сидел за сто­лом, что-то писал и посто­янно поми­нал какого-то Поны­рева, кото­рого обе­щал обя­за­тельно съесть.

— Как съесть? — спра­ши­вала вся­кий раз Катя, хотя слы­шала это уже сто раз.

— Живьем, — гово­рил папа, не отры­ва­ясь от бумаг.

— А разве можно? Да и невкусно…

— Таких – надо. А будет невкусно — пожую и выплюну.

— Он не только мой враг.

— А бабушка гово­рит, что вра­гов любить надо.

— Вот пусть она и любит.

А бабушка тем вре­ме­нем закры­вала двери своей ком­натки и даже Катю не впус­кала. Каноны и ака­фи­сты читала. Что это такое, Катя еще не знала.

И вот бабушки не стало.

Про­тив своей воли, но все-таки пови­ну­ясь воле покой­ной, папа и мама похо­ро­нили бабушку цер­ков­ным обря­дом. Про­шли дни. Катино горе при­ту­пи­лось, и она слегка ожила…

Как-то раз папа и мама начали осмотр бабуш­ки­ной ком­на­тушки. Папа гово­рил, что в ней надо при­ве­сти все в поря­док, хотя и так все было в отлич­ном порядке. Мама выра­зи­лась по-дру­гому: «Осво­бо­диться от хлама». Вот тут-то и нача­лись див­ные чудеса, бес­по­во­ротно изме­нив­шие жизнь мно­гих дру­гих семей, а не только Катиной.

Бабуш­кина ком­натка в длину была — четыре шага, в ширину — два с поло­ви­ной. Треть ком­натки зани­мал ста­рый-пре­ста­рый комод с зер­ка­лом, напро­тив комода сто­яла желез­ная кро­вать, а в пра­вом углу — тоже очень ста­рая тум­бочка. Ходить можно было только боком. На тум­бочке были книги и иконы малень­кие, а боль­шие иконы, укра­шен­ные так, что загля­дишься, висели над тум­боч­кой. Сорок пять икон и ико­нок было у бабушки.

— Иконы не выки­ды­вайте, иконы отдайте мне! — звонко и дерзко заявила Катя.

Папа и мама ото­рва­лись от раз­бора бабуш­ки­ных бумаг и уста­ви­лись на дочь.

— А тебе они зачем? — спро­сил нако­нец папа очень грозно, при­том рас­тя­ги­вая слова.

— А затем, — отве­тила Катя. — Бабушка их мне оста­вила и вам так нака­зала, я все знаю! Мои они! И вообще… по вос­кре­се­ньям мы ходили не на рынок, а в цер­ковь, вот. Э‑э! — и Катя, сама того не ожи­дая, рази­нула рот и пока­зала роди­те­лям язык… да и затряс­лась вдруг в горь­ких рыда­ниях. Спасли эти рыда­ния Катю от роди­тель­ской рас­правы, и все даль­ней­шее выяс­не­ние шло почти в спо­кой­ном тоне.

— Ну-ка, ну-ка, — ска­зал папа и при­тя­нул к себе Катю, — рас­скажи об этом поподробнее.

И Катя с удив­ле­нием почув­ство­вала, что не может рас­ска­зать так, как ей хоте­лось бы, так, чтобы роди­тели поняли. О, если бы могла им все объ­яс­нить бабушка, но ведь даже и ее роди­тели не пони­мали. Как-то так уж полу­ча­лось, что все­гда, когда а они с бабуш­кой выхо­дили из храма, раз­дав всем про­ся­щим мило­стыню, выле­тало быстро из Кати­ной головы то, что она видела и слы­шала, забы­ва­лись молитвы и воз­гласы, из памяти души вывет­ри­ва­лось чув­ство бла­го­го­ве­ния, кото­рым она была охва­чена в храме. Жизнь улицы и дома совсем не похо­дила на жизнь храма, где, как гово­рила бабушка, живет Бог. Ока­за­лось, что и исто­рий бабуш­ки­ных, кото­рых была, пожа­луй, тысяча, не пом­нит она совсем. Папа ждал, а Катя не знала, с чего начать… Папа погла­дил ее по голове:

— Обол­ва­нила тебя бабка, чепуху вся­кую в голо­венку вдолбила…

Это папино бого­хуль­ство и пре­об­ра­зило Катю. Никто из нас не знает, отчего наш взор часто про­свет­ля­ется тогда, когда нам ска­зано злое слово. Один Бог знает. Сколько раз от нас отска­ки­вали умные и пра­виль­ные нра­во­уче­ния, а один лишь вздох уко­риз­нен­ный при­во­дил вдруг в доб­рое чув­ство! Неве­домы нам тайны соб­ствен­ной души, Один Бог их ведает. И Катя начала рас­ска­зы­вать. Ока­за­лось, что она пом­нит, как кре­стили ее два года назад. Ничего больше не оста­лось в памяти от того вре­мени, а кре­ще­ние — помнит.

И если ее рас­сказ оше­лом­лен­ным роди­те­лям пока­жется тебе, мой доро­гой чита­тель, слиш­ком склад­ным для шести­лет­ней девочки — не удив­ляйся: Бог даст, и у тебя слу­чится такое же, если о Нем тебе при­дется говорить.

— Сна­чала было рож­де­ство Бого­ро­дицы… — начала она.

— Какое рож­де­ство? Какой Бого­ро­дицы? — вскри­чал папа. — Ты о ваших с баб­кой делах говори.

— Ника­ких дел нету, — невеж­ливо гля­нула Катя на папу. — А нача­лось все с рож­де­ства Богородицы.

Больше папа не перебивал.

— Без Нее бы и Спа­си­теля Хри­ста не было, а зна­чит, и вообще ничего бы не было, потому что не было бы хри­стиан, а без них люди давно бы загрызли друг друга, как ты Поны­рева все загрызть хочешь. Папе и маме Бого­ро­дицы, Иоакиму и Анне, Она была подар­ком от Бога. Празд­ник есть такой, осе­нью бывает — Рож­де­ство Бого­ро­дицы. И вся земля в это время рож­дает, людям плоды отдает, кото­рые ей Бог пове­ле­вает отдавать.

А в Хри­стово Рож­де­ство, зимой, наобо­рот, на земле тишина и покой. Хри­стос тихо родился, в пещере, в городе Виф­ле­еме. Папа у Хри­ста — Бог, а мама, Бого­ро­дица, — чело­век, а Сам Хри­стос, зна­чит, Бого­че­ло­век, Бог Сын. Вся земля, все люди Его Рож­де­нию внем­лют, ждут. И как родился — раду­ются, а до этого пости­лись, ждали… А нехри­сти, когда хри­сти­ане постятся, Новый год празд­нуют. А какой же Новый год, когда Хри­ста еще нет? Не от чего года отсчи­ты­вать! А свер­ши­лось Рож­де­ство — тут и время наше пошло. Потом малень­кого Хри­ста Спа­си­теля в храм при­несли Бого­ро­дица и Иосиф-плот­ник, а Симеон пра­вед­ный — он три­ста лет жил, ему обе­щано от Бога было, что не умрет, пока Спа­си­теля мира не уви­дит, — ска­зал: «Ныне отпу­ща­еши раба Тво­его, Вла­дыко, по гла­голу Тво­ему с миром». Эту песню на каж­дой все­нощ­ной поют.

А когда вырас­тет Спа­си­тель, Его Иоанн Кре­сти­тель окре­стит. Это празд­ник Кре­ще­ния. Самый мороз на земле. Все хри­сти­ане в хра­мах воду берут кре­щен­скую, свя­тую. И вся вода в этот день на земле — свя­тая. Из всех свя­тых вод кре­щен­ская вода — самая свя­тая, целеб­ная. Если с верой выпить ее — любую болезнь исцелит.

Потом, к весне ближе, мас­ле­ница насту­пает, Про­ще­ное вос­кре­се­нье, все друг у друга про­ще­ния про­сят, и сразу — Вели­кий пост. До Пасхи ско­ром­ное не есть, молиться и от зла воз­дер­жи­ваться надо.

Папа вздрог­нул. Кто уж его знает — почему.

— В Вели­кий пост два боль­ших празд­ника — Бла­го­ве­ще­ние и Верб­ное вос­кре­се­нье. В Бла­го­ве­ще­ние Архан­гел Гав­риил посе­тил Бого­ро­дицу и объ­явил Ей, что у Нее будет Сын. Сын Божий, Богочеловек.

В Верб­ное вос­кре­се­нье Хри­стос на осле в Иеру­са­лим въе­хал. Как Царя Его встре­чали, а когда Он тор­гу­ю­щих из храма Иеру­са­лим­ского изгнал и стал доб­роте да кро­то­сти учить, а не вой­ска соби­рать, чтоб рим­лян побить — потому что тогда Иеру­са­ли­мом рим­ляне вла­дели, — воз­не­на­ви­дели Его иудеи и замыс­лили убить.

И убили, на Кре­сте рас­пяли в Страст­ную пят­ницу, а в чет­верг Спа­си­тель пода­рил людям При­ча­стие, чтоб каж­дый день Его Тело ели и Кровь Его пили во здра­вие души и тела. Только надо гово­рить не «ели и пили», а «вку­шали». И каж­дый день на литур­гии мы, — теперь вздрог­нула мама и даже за сердце схва­ти­лась, — их вку­шаем. Но Тело и Кровь Его — они в виде вина и хлеба, а иначе людям не вме­стить, иначе страшно. А пре­тво­ря­ются хлеб и вино в Тело и Кровь Духом Свя­тым, Кото­рый нис­хо­дит с Неба в алтарь. Свя­щен­ник об этом Его про­сит, молится — Он и схо­дит. А еще на литур­гии Еван­ге­лие читают, мерт­вых поми­нают, чтоб не в аду, а в Цар­ствии Небес­ном жили. И живых поми­нают, чтоб хорошо и без греха на земле жили. И поют, так сладко и кра­сиво, как нигде больше не поют! А всего кра­си­вее на Пасху поют: «Хри­стос Вос­кресе!» Всем вели­кая радость, всех празд­ни­ков Празд­ник. И в коло­кола всем раз­ре­шают зво­нить, и я зво­нила. Рас­пяли, похо­ро­нили, а Он вос­крес, и для всех теперь, кто в Него верит и Его слу­шает, Цар­ствие Небес­ное открыто. И врата Цар­ские в алтарь всю Свет­лую сед­мицу открыты. Через две недели Пасха — сами увидите.

Нако­нец папа и мама очнулись,

— М‑да‑а! — ска­зал папа. — Сла-ав-ненько, нечего сказать.

Это верно, что ска­зать ему нечего было. Взрос­лые часто, когда им нечего ска­зать, гово­рят «м‑да» или «ну и ну», а после этого «хо-ро-шо» или «вот те на» и, нако­нец, бес­смыс­лен­ное «нечего ска­зать». Мой юный друг, когда ты будешь взрос­лым и тебе будет нечего ска­зать — промолчи.

Катя тоже была пора­жена тем, что так складно выплес­ну­лось из ее уст на голову роди­те­лям, кото­рым нечего было ска­зать. Сей­час ей каза­лось, будто это бабушка сто­яла рядом и гово­рила роди­те­лям то, что когда-то гово­рила Кате. Но ведь не только бабуш­кины слова выхо­дили из Кати­ных уст! Нет, и своих, из души иду­щих слов очень много было! И откуда они там взялись?

— Кате­рина, выброси немед­ленно всю эту глу­пость вон из головы! Это я тебе говорю, слышишь?

Катя, конечно же, слы­шала, что гово­рила мама. Тем более что гово­рила она это… Каким сло­вом объ­яс­нить, что за голос, что за тон были у мамы? Если бы повесть эта пред­на­зна­ча­лась только взрос­лым, я б назвал его желез­ным, камен­ным, ледя­ным. Ну а ты, мой юный чита­тель, пред­ставь про­сто, что нашел где-нибудь в овраге заря­жен­ную мину и решил испы­тать в квар­тире, взо­рвется она или нет. А когда тебя схва­тили за руку, ты заяв­ля­ешь, что у тебя еще одна есть и ты все равно ее испы­та­ешь. Скажи, каким голо­сом тебе мама ска­жет: «А ну-ка, выброси это из головы»? Вот точно таким же и ска­зала мама Кате.

Во что бы пере­шли мамины угрозы и чем бы все это кон­чи­лось, неиз­вестно. Воз­можно, интел­ли­гент­ный папа на при­мере обе­зьян и кота Мав­рика дока­зал бы Кате, что Бога нет и не может быть, потому что не может быть нико­гда. Нечего теперь гадать. Это теперь совсем неин­те­ресно, а начи­на­ется-то как раз самое инте­рес­ное. Самое уди­ви­тель­ное начинается.

Во время всего этого раз­го­вора папа и мама сидели в раз­ных углах ком­наты: папа на кро­вати, а мама на стуле у двери. Катя сто­яла напро­тив огром­ного зер­кала и, когда пово­ра­чи­ва­лась к нему, видела себя, а вот папа и мама, посмотри они в зер­кало, себя бы не уви­дели, а уви­дели бы друг друга. Таков закон зер­кал. И они посмот­рели. И они уви­дели. Мама закри­чала вдруг так, как если бы из зер­кала на нее прыг­нул тигр. Папа не закри­чал, а выпу­чил глаза, пова­лился назад и издал корот­кий хри­пя­щий звук. Катя испу­га­лась и тоже повер­ну­лась к зер­калу. И она сразу поняла, что в зер­кале она какая-то не такая. Ника­кого румянца на щеч­ках нет, лицо какое-то серое, и нос слегка кри­во­ват, и губы не такие розо­вые, как все­гда, и уши отто­пы­рен­ные. Катя уди­ви­лась, вгля­де­лась: вроде она стоит в зер­кале и… не совсем она.

— Ой! — опять вскри­чала мама. — Гос­поди, что это?!

Она вся дро­жала и пока­зы­вала рукой на зер­кало. Потом шаг­нула к нему, чтобы уви­деть себя, и тогда Катя заго­ло­сила, да, пожа­луй, постраш­нее Маши из бабуш­ки­ной исто­рии, когда та на себя горя­чий суп про­лила. Мамино пла­тье в зер­кале было в долж­ном порядке, на руки и ноги Катя не обра­тила вни­ма­ния — да и на что тут было еще вни­ма­ние обра­щать, когда вме­сто мами­ного лица в зер­кале из мами­ного пла­тья тор­чала жут­кая бес­фор­мен­ная вскло­ко­чен­ная башка с ужас­ной оска­лен­ной харей. Да-да, по-дру­гому никак нельзя назвать то, что обык­но­венно было мами­ным лицом. Гро­мад­ные зубищи, губищи отвис­лые, так что под­бо­родка не видать, и гла­зищи… страш­ные, нече­ло­ве­че­ские какие-то, малень­кие и злые. И почти нет лба. И все это черно-кро­ва­вого цвета, а гла­зищи — белые. Они хоть малень­кие, но назвать их гла­зами про­сто язык не поворачивается.

Справа от Кати в зер­кале воз­ник папа. Но разве это был папа?! Его лицо, про­сти Гос­поди, даже харей нельзя было назвать. Его гла­зищи, наобо­рот, в отли­чие от мами­ных, были с блюдце, а чер­ные зрачки, будто кляксы чер­ниль­ные, смот­рели так страшно и в то же время при­тя­ги­ва­юще, что Катя, хоть и тре­пе­тала от ужаса, не могла ото­рваться от них! Все осталь­ное на этом быв­шем лице можно, конечно, опи­сать… Однако пойми меня, юный чита­тель, очень не хочется.

Поверь, что страш­ное и злое опи­сать писа­телю куда проще, чем кра­си­вое и доб­рое. Точно в пальцы, кото­рые ручку дер­жат, и в голову, кото­рая этими паль­цами коман­дует, все­ля­ется некая сила: она и слова смач­ные под­со­вы­вает, кото­рых не знал до той минуты, да как раз к месту! И удо­воль­ствие даже от этого опи­са­ния чув­ству­ешь… Очнешься от этой силы, гля­дишь — и‑и, сколько настро­чил! Избави, Гос­поди, от этой силы. Так что обой­демся, навер­ное, без точ­ного опи­са­ния бесов­ской маски.

— Что же это такое, Костя? — нако­нец спро­сила мама. Голос дро­жал и заи­кался. И сама дро­жала, но, слава Богу, больше уж не кри­чала. Папа с мамой пере­гля­ну­лись, снова посмот­рели в зер­кало, снова пере­гля­ну­лись и опять — в зер­кало. Мама при­бли­зила лицо к зер­калу, дотро­ну­лась до сво­его отра­же­ния, про­вела по нему паль­цами и, теперь уже шепо­том, произнесла:

— Гос­поди, что же это такое?

А папа улыб­нулся — и какую же отвра­ти­тель­ную гри­масу состро­ило в ответ его отражение:

— М‑да! Инте­рес­ненько! Свет мой, зер­кальце, скажи, да всю правду доложи… — но, несмотря на улыбку, его всего пере­дер­нуло. — Я думаю, что из-за Кать­ки­ного рас­сказа мы все немножко сошли с ума. Пой­демте-ка поедим да поду­маем, а там посмот­рим, — бодро закон­чил папа.

И папа с мамой, огля­ды­ва­ясь на зер­кало, взды­хая и вос­кли­цая, вышли из бабуш­ки­ной ком­натки. Они сели за стол напро­тив друг друга, и папа опять ска­зал свое зна­ме­ни­тое «м‑да» и виски потер, а мама вздох­нула и пока­чала головой.

— Пожа­луй, они тебе вели­ко­ваты, — ска­зал вдруг папа, глядя маме за спину, и улыбнулся.

Мама обер­ну­лась. Перед роди­те­лями сто­яла Катя. Она была очень серьезна, и на ней были надеты бабуш­кины очки. Тут и мама улыб­ну­лась. А Катя на улыбки роди­те­лей отве­тила так:

— Я вас в эти очки вижу такими же, как в зеркале.

— Что?! — Папа вско­чил и чуть стул не опро­ки­нул. — Ну-ка, дай сюда. — Он быстро снял с Кати­ного носа очки и надел. Долго смот­рел на маму, потом снял и ска­зал со вздо­хом: — Да. Та же морда. Ну, и я, есте­ственно, такой же.

Катя кив­ком головы под­твер­дила, что такой же. Мама стала суе­титься и искать на столе свои очки — она была бли­зо­рука — нашла, наце­пила дро­жа­щими руками и вски­нула глаза на папу, потом на Катю.

— Ну и что? — спро­сил папа. — Все нор­мально? — Он хоть и вопро­си­тельно спро­сил, но по его голосу слышно было, что он в этом и так уверен.

Мама, сглот­нув воз­дух, кив­нула головой.

— М‑да, чудят бабу­сины вещички, — мно­го­зна­чи­тельно ска­зал папа. — Ин-те-рес-нень-ко.

А Катя сто­яла тихая и задум­чи­вая. Обед про­шел молча и тягостно, кусок никому не лез в горло. Папа и мама пустыми гла­зами смот­рели в свои тарелки и ели машинально…

Пустые глаза — это вот что зна­чит. Когда ты, мой доро­гой друг, чем-нибудь сильно занят, твои глаза погло­щены этим заня­тием; на себя в этот момент ты, конечно, не смот­ришь. Но если кто-нибудь на тебя посмот­рит, уви­дит их рабо­та­ю­щими — дума­ю­щими, сосре­до­то­чен­ными, весе­лыми, груст­ными. Да-да, грусть — это тоже работа глаз, никто нико­гда не ска­жет, что груст­ные глаза — пустые. И даже когда глаза отды­хают, они ни в коем слу­чае не пустые. Перед сном, когда ты смот­ришь в пото­лок, они у тебя уста­лые и гото­вятся смот­реть сны. Итак, глаза все­гда куда-то смот­рят, хотя бы в пото­лок, а пустые глаза смот­рят в никуда и — ничего не видят. Меч­та­тель­ные глаза, кстати, тоже можно назвать пустыми. Ведь мечта — это «фу», нечто несу­ще­ству­ю­щее. Пустым делом зани­ма­ется тот, кто смот­рит на то, чего нет.

После обеда все немного отта­яли, успо­ко­и­лись. Мама с папой только и делали, что в очки и на очки смот­рели и к зер­калу бегали, а папа его еще и обсле­до­вал, то есть ощу­пал, со всех сто­рон и ска­зал: «М‑да», — и, конечно же, доба­вил: «Инте­рес­ненько».

Папа и мама кор­чили зер­калу рожи, и такое от этого полу­ча­лось отра­же­ние, что не при­веди Бог и в страш­ном сне уви­деть. Катя же сидела тихо и в роди­тель­ской суетне, на игру похо­жей, не участ­во­вала. На душе у нее было тяжело.

А роди­тели, наво­с­кли­цав­шись, нади­вив­шись стран­ному явле­нию, совсем успо­ко­и­лись и решили срочно вызвать дядю Лешу, папи­ного брата, а Кати­ного дядю — боль­шого уче­ного. Они уже раз­ве­се­ли­лись, а папа, надев очки, даже похо­ха­ты­вал, когда на маму смот­рел. Осо­бенно, когда она руками махала и при­кри­ки­вала: «Пере­стань!»

— Дядя Леша будет в вос­торге, — ска­зал папа.

Катя же никак не могла взять в толк, чем здесь вос­тор­гаться, и все больше мрачнела.

Нако­нец, дядя Леша при­шел. Папа жестом оста­но­вил его в две­рях, навел бабуш­кины очки и гля­нул… И так вдруг засме­ялся, что поперх­нулся и закаш­лялся. Ино­гда про такой смех гово­рят: «Заржал». Но мы так не будем гово­рить. И ты, мой юный чита­тель, нико­гда не говори так про чело­века, даже если это очень похоже: ведь чело­век не лошадь.

Мама сняла с папи­ного носа очки, надела и тоже засме­я­лась. Катя подбежала:

— И мне дай. — Она, взгля­нув, вскрик­нула ужасно и очки отбро­сила так, что папа едва пере­хва­тил их на лету.

Дядя Леша настолько был страш­нее папы и мамы, насколько их морды через очки были страш­нее их насто­я­щих лиц.

Дядя Леша кон­фуз­ливо и галантно улыб­нулся в ответ на все это и спросил:

— Так что все это зна­чит, граж­дане родственники?

Ты хочешь спро­сить, доро­гой чита­тель, что такое «галантно». Это когда твоя мама (очень хорошо, если подоб­ного не было в твоей семье) пол­часа, поло­жим, рас­ска­зы­вает папе, какая пло­хая тетя Клава (назо­вем ее так), и вдруг — зво­нок в дверь, и на пороге тетя Клава. «О, — гово­рит мама, — как я рада». Мамину улыбку при этих сло­вах вполне можно назвать галант­ной. И кон­фуз­ли­вой тоже.

— Да вот, дядя Леша, озна­комься, — ска­зал папа уже серьезно, хотя и не без улыбки. — Надень-ка, — и он про­тя­нул дяде Леше очки.

Дядя Леша надел очки и взгля­нул на папу. Брови у него поехали на лоб, лоб смор­щился, рот рас­крылся, а сам он как бы при­сел, напру­жи­нился. Несколько мгно­ве­ний он про­был в такой неудоб­ной, смеш­ной позе и пере­во­дил взгляд с папы на маму. Затем выпря­мился, снял очки, про­тер их, опять надел и, держа уже руки в боки, снова осмот­рел через них маму, папу и Катю. На Катю он гля­дел почему- то гораздо дольше. Он был спо­коен и задум­чив. Уче­ный ведь!

Потом папа про­во­дил его к зер­калу, и он обсто­я­тельно изу­чил свое, папино и мамино отра­же­ния. Катя наот­рез отка­за­лась и смот­реть, и демонстрировать.

— Так. Очки мне на иссле­до­ва­ние дадите? — спро­сил дядя Леша.

— Нет, — отве­тила Катя, — они бабушкины.

— Хоть одно стек­лышко? — Дядя Леша сел перед Катей на кор­точки, и его глаза ока­за­лись на уровне глаз Кати. — Да я тебе его верну. Я только узнаю, отчего оно такие чудеса пока­зы­вает, и отдам.

— Обя­за­тельно. Чело­век, когда захо­чет, все может узнать.

Катя с сомне­нием посмот­рела на дядю Лешу.

— Ага, — почему-то с улыб­кой отве­тил дядя Леша. — Но, если бы я был про­сто уче­ный, я бы нико­гда это не раз­га­дал. Про­сто уче­ный посмот­рит в это стек­лышко и с ума сой­дет или ска­жет, что это чепуха и быть этого не может. А я, видишь ли, в сво­бод­ное от без­дель­ни­ча­нья на работе время, — все взрос­лые улыб­ну­лись, — зани­ма­юсь пара­пси­хо­ло­гией. Это… это… как бы тебе объ­яс­нить — наука, изу­ча­ю­щая пси­хи­че­ские и духов­ные силы чело­века. Она стре­мится дать чело­веку воз­мож­ность взять эту силу в руки: огня не бояться, пред­меты дви­гать на рас­сто­я­нии… Я ведь почти могу уже на столе малень­кие чашки пере­дви­гать! В общем, стре­мимся душой управ­лять. Я ведь верю, что душа — та душа, кото­рую пощу­пать нельзя, — она существует.

— А в Бога ты веришь? — спро­сила Катя.

— Фу, Катенька, скоро в пер­вый класс пой­дешь, а о таких глу­по­стях гово­ришь! Какой там Бог?! При чем тут Бог? Про­сто в при­роде все запря­тано. Надо шире и зорче смотреть.

— Так ты кол­дун, что ли?

— Точно. В какой-то мере — да. В тем­ные века людей, пове­ле­ва­ю­щих духов­ными сти­хи­ями, кол­ду­нами назы­вали. И даже на кострах сжигали.

— Пра­вильно сжи­гали, — вдруг сер­дито заме­тила Катя.

— А что же еще делать с кол­ду­нами, если они кол­дуют и к Богу повер­нуться не хотят?

— А что это ты про Бога так часто упоминаешь?

— Потому что я в Него верую.

Дядя Леша выпу­чил глаза так, как не выпу­чи­вал их, когда в бабуш­ки­ных очках впер­вые на папу и на маму смот­рел. И затем вопро­си­тельно посмот­рел на папу. Папа мах­нул рукой и сказал:

— Мы уж тут наслу­ша­лись… Денек.

О мой юный чита­тель, ты, воз­можно, уже устал от дяди Леши и его умного мно­го­сло­вия. Ничего не попи­шешь — уче­ный! Уче­ные сродни вам, детям, только не по чистоте сердца, а по любви к играм. Ведь наука для них – что для вас шайбы или куклы. Да еще и хва­стают при­том: «Мы – одер­жи­мые!» Про одер­жи­мость ты подроб­нее позже узна­ешь, а сей­час я открою тебе один дяди Лешин сек­рет, его страш­ную тайну. Он ведь в самом деле без­дель­ни­чает на работе, у взрос­лых это бывает (спроси у своих роди­те­лей), и не в этом, конечно, тайна. Во время без­де­лья на работе он посто­янно думает об аппа­рате, кото­рый кон­стру­и­рует и строит дома. Аппа­рат этот он назвал душе­лов­кой. Вроде мыше­ловки, только не мышей ловить, а души чело­ве­че­ские. Душа ведь только у чело­века есть — у зве­рей ее нет. И на душу чело­ве­че­скую аппа­рат его уже реа­ги­рует. Гран­ди­оз­ный успех! Лам­почка крас­ная заго­ра­ется, если рядом чело­век стоит. Если же вме­сто чело­века собаку поста­вить, лам­почка не заго­ра­ется. Вот какой дядя Леша. Он как раз рас­ска­зал уже Кате про аппарат.

— А зачем тебе такой аппа­рат, дядя Леша? — спро­сила Катя.

— О, — отве­тил тот, — он при­не­сет много добра. Когда удастся загнать (так и ска­зал — «загнать», уче­ный! душу, отде­лив ее от тела, в мой аппа­рат) ее же можно изу­чать, узнать, из чего она состоит, лечить душев­ные болезни можно… О… — что-то еще хотел ска­зать дядя Леша, но Катя его перебила:

— Дядя Леша, так если ты у чело­века душу отни­мешь, чело­век же умрет.

— Ну да… Но мы ему обратно ее вер­нем — ожи­вет. Да и вообще, мерт­вых людей ожив­лять будем, душу впрыс­ки­вать будем. Нако­нец, делать можно будет души — как булки печь! Будем, Катя, вме­сто Бога. А стек­лышко мне это очень бы сей­час при­го­ди­лось. Пони­ма­ешь, может быть, и не при­дется от чело­века отни­мать душу: нам ведь уви­деть ее доста­точно будет! А стек­лышко это… Как бы тебе ска­зать, оно, по-моему, кра­е­шек души видит! На кого твой папа через очки похож?

— Фу, Катя, опять ты! Это стек­лышко видит только чер­ную часть души и пока­зы­вает нам эту чер­ноту в понят­ном для нас виде, в виде страш­ной морды. Но чер­ная часть — это не обя­за­тельно зло, то есть это даже совсем не зло. Ведь чер­ная икра вкус­ная, да, хоть и чер­ная? — Дядя Леша улыб­нулся. — А чер­ная состав­ля­ю­щая души, — ох уж эти уче­ные! — это могут быть непра­виль­ные — непра­виль­ные, слы­шишь, а не злые — мысли, невер­ное виде­ние окру­жа­ю­щего мира… и все такое. Сколько два­жды семь будет? — вдруг спро­сил дядя Леша.

— Не знаю, — отве­тила Катя.

— Вот видишь, не зна­ешь, а незна­ние — это тоже чер­ная область, потому что цель души — позна­вать мир.

— А бабушка гово­рила, что цель души — Цар­ствие Небесное.

— Тю, опять ты за глу­по­сти. Ладно, это труд­но­сти твоих роди­те­лей. М‑да, ин-те-рес-нень-ко, — про­го­во­рил дядя Леша папину при­го­ворку. — Только непо­нятно, — ска­зал он, задум­чиво глядя на стек­лышко, — почему они свет­лую часть души не видят? Почему такой при­ми­тив­ный образ чер­ной ее части? Да и вообще, откуда вы взя­лись, милые стек­лышки. А Бога да беса выкинь из головы. Разве может чело­век быть бесом?

— Нет, — твердо отве­тила Катя, — чело­век бесом быть не может, а бес в чело­веке может быть — так бабушка гово­рила. А стек­лышки эти,— Катя на секунду заду­ма­лась, — ника­кую не чер­ную часть души видят, а всю душу — такой, какая она есть. Вот.

— Что ж, у меня такая чер­ная душа? Такой пло­хой я чело­век? — спро­сил дядя Леша и снова нагнулся к Кате.

— Я пло­хой чело­век? Я что, похож на пло­хого чело­века?! Да я ничего в жизни злого не сделал.

— Богу вид­нее, — вздох­нула Катя. — Бог по-дру­гому меряет, не то что люди. Все без­бож­ники себя счи­тают хоро­шими, а хри­сти­а­нин дол­жен счи­тать себя худ­шим из всех людей — так бабушка говорила.

— Это для чего же я дол­жен на себя наго­ва­ри­вать? — уже даже раз­дра­женно спро­сил дядя Леша.

— Не наго­ва­ри­вать, а недо­го­ва­ри­вать, — попра­вила Катя. — Ты в Бога не веришь — зна­чит, глав­ную запо­ведь нару­ша­ешь. А что ж про дру­гое тогда гово­рить! А папа, — Катя пере­вела стро­гий взгляд на папу, — потому на беса похож, что Поны­рева от зло­сти съесть хочет, а вра­гам про­щать надо — так бабушка гово­рила. И в Бога он не верит.

Лицо у папы изме­ни­лось, стало сер­ди­тым, но дядя Леша, кото­рый не хотел, чтобы скан­дал был при нем, сде­лал папе знак рукой, чтобы тот мол­чал, и спро­сил Катю:

— Так что ж, по-тво­ему, кто в Бога не верит, тот на беса похож? Ты только сама ответь — боль­шая ведь уже, — на бабушку не кивай.

Катя заду­ма­лась. Но только чуть-чуть. Когда, бывало, папа давал Кате задачи по ариф­ме­тике или из кон­струк­тора и гово­рил: «Поду­май», — ох, тяжело это дума­нье полу­ча­лось, а сей­час ей уди­ви­тельно легко дума­лось и вспомнилось.

— Да, — твердо ска­зала Катя, — потому что Бог мило­стив и при­ни­мает всех, кто при­хо­дит к Нему, что бы они ни натво­рили до этого.

— О! — Дядя Леша под­нял вверх глаза. — Ты прямо как опыт­ный про­по­вед­ник гово­ришь. Ну и ну! А в чем же это Он Себя проявляет?

— В тво­ре­ниях Своих… Так бабушка гово­рила, — все-таки доба­вила Катя.

— М‑да, я вижу, спо­рить с тобой — гороху надо наесться. Так даешь мне на время стеклышки?

— Назо­вем-ка мы эти стек­лышки духов­ными очками, видя­щими нашу душу!

— Тьфу! Чтоб вас, бол­ту­нов! — резко и громко про­зву­чал папин голос. Довели-таки его, не сдержался.

Сна­чала он повер­нулся к Кате:

— С тобой и со всеми тво­ими «так бабушка ска­зала» я раз­бе­русь особо.

Затем он повер­нулся к дяде Леше:

— А ты-то, кан­ди­дат наук! В душу веришь! Стыдно. Ничего нет в чело­веке, кроме мяса, костей, нер­вов и крови.

Катя засме­я­лась так, что все вздрог­нули. А папа, кото­рому бы на этот смех рас­сер­диться еще больше, вдруг остыл.

— Папа, а как же зер­кало, стек­лышки? — спро­сила Катя.

Папа мах­нул рукой:

— Точно, — под­твер­дил дядя Леша, наде­вая плащ, — раз­бе­ремся. Ну, я пошел.

Слова Кати о Боге так пора­зили дядю Лешу, что, пока он рас­ска­зы­вал Кате про свой аппа­рат, испу­ган­ное выра­же­ние не схо­дило с его лица. Так и не сошло до самого его ухода.

— Ладно, пойду про­вет­рюсь, — ска­зал папа, — а то от этих зер­кал, стек­ля­шек и душе­ло­вок в самом деле с ума сой­дешь. А с тобой, — доба­вил он, обра­ща­ясь к Кате, — зав­тра гово­рить будем. Вос­кре­се­нье, вре­мени хва­тит. Я с тобой литур­гию проведу.

От этих слов Катя вздрог­нула и поежи­лась. И папа пошел про­вет­ри­ваться. А про­вет­ри­ваться он пошел в пив­ной зал, что напро­тив, чтобы пива выпить и, может быть, вина. У взрос­лых дядей, к сожа­ле­нию, такое жела­ние часто появ­ля­ется. Про всех, у кого появ­ля­ется это жела­ние, гово­рят: «Душой слаб». И папа, хоть и счи­тал, что в чело­веке нет ничего, кроме мяса, костей, нер­вов и крови, сам, однако, гово­рил про себя гостям с улыб­кой: «На хоро­шее винцо я слаб душой».

Винцо, как ты, навер­ное, сам дога­ды­ва­ешься, здесь ни при чем. Раз уж слаб на вино, так и во всем слаб. Но ты, конечно же, пони­ма­ешь, что кре­пость души — это совсем не то, что кре­пость муску­лов. Ох, сколько их, креп­ких муску­лами и хилых душой! Ты, навер­ное, сам часто заме­чал на ули­цах пья­ных дядей с силь­ными муску­лами. А душа их, зна­чит, муску­лам не чета. Жалей их, мой юный чита­тель, всех сла­бых душой, жалей и не осуж­дай. И, Бог даст, откро­ется тебе, как стать креп­ким душой. Только на физ­за­рядку не надейся. Физ­за­рядка не помо­жет. Вот отчего папе Кати­ному пона­до­би­лось пивом про­вет­ри­ваться, а он ведь каж­дое утро такую физ­за­рядку про­де­лы­вает, что Боже упаси.

Дело в том, что взрос­лый, когда чего-то не пони­мает и пони­мает, что понять этого «чего-то» он ну никак не может, он, зна­ешь, что делает? Он начи­нает злиться, а взрос­лая гор­дыня-капри­зуля, сидя­щая в нем, искать начи­нает, на ком бы злость сорвать. И чаще всего сры­вает на домаш­них своих. А как ему с гор­ды­ней-капри­зу­лей спра­виться, когда у него в душе ору­жия про­тив нее нет? Разве может быть духов­ное ору­жие у мяса, костей, нер­вов и крови? Нет, конечно же. Одно оста­ется — забыться. Сла­бые душой любят забываться.

Пожа­лей их и не осуждай.

Итак, папа ушел про­вет­ри­ваться. Маме очень хоте­лось начать с Катей раз­го­вор про их жизнь с бабуш­кой, но она вдруг поняла, что совер­шенно не знает, с чего начать. И еще она поняла глав­ное: теперь запре­щать и кри­чать уже нельзя, сего­дня с Катей слу­чи­лось что-то такое, чего уже не свер­нешь в ней ника­кими запре­тами, кри­ком и нотациями.

Взрос­лые и писа­тели очень любят такие слова, как «что-то», «какое-то», когда речь идет о том, чего они сами не знают и, мало того, не узнают нико­гда. Так гово­рят о непо­сти­жи­мом. О, на свете очень много непо­сти­жи­мого: напри­мер, бес­ко­неч­ность, напри­мер, любовь и то, что слу­чи­лось с Катей. Гово­рят, будто древ­ние люди думали, что земля стоит на трех китах. Так вот, жизнь души также поко­ится на трех китах — разуме, воле и чув­стве. При­чем чув­ство, самое, каза­лось бы, послед­нее из всех трех, ока­зы­ва­ется гораздо понят­ли­вее, когда чело­век при­сту­пает к непо­сти­жи­мому. Мама чув­ство­вала (чув­ство­вала!), что разу­мом и волей не понять ей Катю, а чув­ство мате­рин­ское гово­рило: «Нет ника­кого повода для беспокойства!»

Пока еще, конечно, очень хоте­лось маме раз­убе­дить Катю, однако тре­тий кит души очень этому мешал. Почти все время, пока папа про­вет­ри­вался — а про­вет­ри­вался он долго, — мама и Катя мол­чали. Молча они посто­яли немного перед зер­ка­лом (очень гад­кая все-таки рожа была в зер­кале!), потом так же молча поужинали.

— Мама, — спро­сила Катя, — а кол­баски сухой нет?

— Нет, — отве­тила мама.

— А потому что у нас денег нет. До нашей получки еще пять дней, а денег у нас пять руб­лей — по рублю на день.

Нико­гда до этого мама не гово­рила Кате о день­гах и о том, что денег у них мало.

Мама улыб­ну­лась и ска­зала про­стую правду:

— Да, мы бед­ные. Нам с папой мало пла­тят, хотя рабо­таем мы много.

— А давай я буду у храма мило­стыню про­сить — там всем дают! Может быть, там нам больше заплатят.

— Нет, Катя, попро­шай­ни­чать нехо­рошо, — уко­риз­ненно ска­зала мама.

— И не попро­шай­ни­чать вовсе, а мило­стыню про­сить! В бед­но­сти ничего нет зазор­ного. Всем нельзя быть бога­тыми. Если у всех бога­тых все отнять и бед­ным отдать, то всем все равно не хва­тит. Те, кому не хва­тило, оби­дятся и будут думать, как бы снова отнять у тех, кому доста­лось. Как гово­рила бабушка, чер­то­во­рот получится.

— Катя, я хочу ска­зать, что если можешь рабо­тать, то надо рабо­тать, а не мило­стыню просить.

Катя поду­мала чуть-чуть, и ей пока­за­лось, что мама права.

— Глав­ное — не зави­до­вать, да? И на бед­ность не оби­жаться? — спро­сила Катя.

Мама со вздо­хом и улыб­кой согла­си­лась и ска­зала еще:

— Кто не рабо­тает, тот не ест. Это основ­ной закон нашего общества.

А Катя вдруг засмеялась:

— И ника­кой это не закон нашего обще­ства, а так апо­стол Павел ска­зал почти две тысячи лет назад. Мне про него бабушка рассказывала.

— А кто этот Павел?

— Уче­ник и апо­стол Хри­ста Спа­си­теля. Всем правду про Хри­ста рас­ска­зы­вал… А я тоже про­бо­вала про Него Ваське рас­ска­зы­вать, а он только сме­ялся. Дурак. Рыжий задавака!

— Но-но! Во-пер­вых, Вася, а не Васька, а во-вто­рых, зна­ешь народ­ную пого­ворку? Не тычь на соло­минку в чужом глазу — из сво­его бревно вынь.

— Так это не пого­ворка, мама, — так Хри­стос Спа­си­тель учил, это Его слова.

— Что?! — Мама ужасно уди­ви­лась. — Правда?

— Да, мне бабушка про это в Еван­ге­лии читала.

— Да ну, у тебя сей­час, о чем ни заго­вори, все Хри­стос получается.

Катя наду­лась и отвернулась.

— Ладно-ладно, не дуйся, — шут­ливо ска­зала мама. — Вон отец идет, иди спать готовься.

От папы вином пахло так, будто целую бочку на пол разлили.

— Так. А теперь будем раз­го­ва­ри­вать, — ска­зал он, при­бли­жа­ясь к Кате.

— Не надо сей­час раз­го­ва­ри­вать, — встала между ними мама.

— Нет, надо, — ска­зал папа и кач­нулся. — Бога нет, понятно?

— Да ты в зер­кало на себя глянь! — вос­клик­нула мама.

Она имела в виду обыч­ное зер­кало. Вид у папы был очень смеш­ной и неприятный.

— Да, дей­стви­тельно, пойду-ка я гляну на себя в зер­кало, — ска­зал папа пья­ным голо­сом и пошел в бабуш­кину комнату.

Вскоре истош­ный крик раз­дался в бабуш­ки­ной ком­нате, и папа выско­чил оттуда, гро­мых­нув сту­лом. Глаза у него стали трез­вые, но страш­ные — крас­ные, выпученные.

— Что? — испу­ганно спро­сила мама.

— Кош­мар, — только и ска­зал папа. Ска­зал очень хрип­лым, глу­хим голо­сом. Он мах­нул рукой и пошел спать.

Катя тоже легла в постель. А мама, дождав­шись, когда они заснули (а заснули они скоро), пошла тихо­нечко в бабуш­кину ком­нату. Мимо зер­кала она про­шла отвер­нув­шись и подо­шла к столу, где лежали бабуш­кины книги. Она долго смот­рела на лик Бого­ро­дицы. На руках Бого­ро­дицы вос­се­дал Мла­де­нец с сия­ю­щей голо­вой и тоже смот­рел на маму. Мама вздох­нула и стала искать Еван­ге­лие. Нако­нец нашла. Раз­вер­нула и уви­дела, что их четыре. Она почему-то закрыла глаза и открыла наугад. И сразу ей бро­си­лись в глаза строки: «Бла­женны нищие духом, ибо их есть Цар­ствие Небесное».

«Это как же? — поду­мала мама, и в душе ее воз­ник про­тест. — Что ж хоро­шего, если нищ духом? Что-то тут не так». Не согла­си­лась мама с этими сло­вами и стала читать дальше: «Бла­женны пла­чу­щие, ибо они уте­шатся. Бла­женны мило­сти­вые, ибо они поми­ло­ваны будут». Слова были понятны, непо­нятно только было, где они уте­шатся и где поми­ло­ваны будут. Потом мама посмот­рела на первую фразу про нищих духом и поняла, что все это будет в Цар­ствии Небес­ном. Мама вздох­нула. Цар­ствие Небес­ное она пред­ста­вить не могла, пове­рить в него не могла. Но, при­слу­шав­шись к себе, мама заме­тила, что зло­сти в ней нет — той зло­сти, кото­рая охва­тила ее, когда Катя вдруг про иконы заго­во­рила. Мама пере­вела глаза на сле­ду­ю­щие строки: «Бла­женны крот­кие, ибо они насле­дуют землю». С этим мама совер­шенно не согла­си­лась, так что даже очки свои с носа сбро­сила. «Наобо­рот же, — заки­пел в ней про­тест, — крот­ких все оби­жают, оттес­няют! Кто сам за себя не постоит — никто за него не постоит!» Маме почему-то вспом­ни­лась сказка, как крот­кого и довер­чи­вого зайца лиса из дому выгнала. «А вспомни, чем сказка закон­чи­лась», — вдруг будто кто посто­рон­ний ей на ухо шеп­нул. Мама смор­щила лоб, заду­ма­лась. Да, на силу нашлась сила. Выгнал петух лису. Не кто-нибудь — петух! А мед­ведь могу­чий не мог выгнать. И полу­чил-таки крот­кий заяц свою избушку. Это неожи­дан­ное раз­мыш­ле­ние заста­вило маму снова про­честь про крот­ких. Она вспом­нила свою мать, Катину бабушку. Уж такая крот­кая — дальше некуда! Ей даже место в авто­бусе не усту­пали. А была ли она несчаст­лива? Маме сей­час пока­за­лось, что не было на свете счаст­ли­вее бабушки, хотя все ее вла­де­ния — ком­на­тушка малень­кая. Может быть, спо­кой­ное удо­воль­ствие от того малого, что име­ешь, и мир в душе — и есть то, что здесь названо «насле­дуют землю» ? У мамы даже немного голова закру­жи­лась, как она свой ум напрягла. «За этими шестью сло­вами еще мно­гое кро­ется»,— поду­мала она. Столько вдруг мыс­лей стало в голове появ­ляться! Соче­та­ние «мир в душе», кото­рое воз­никло впер­вые в ее разуме, она также не совсем поняла. И что еще с ней впер­вые слу­чи­лось — это потреб­ность раз­мыш­лять и искать глу­бину в сло­вах при чте­нии. Ни одна книга до этого не воз­буж­дала такой потреб­но­сти. Вспом­нился ее муж. Вот уж в ком кро­то­сти, как гово­рят, ни на грош. И на работе он руга­ется, за правду воюет… Ну и что? Много наво­е­вал? И зар­плата у него меньше всех, да и вообще…

Мама пре­кра­тила думать и стала читать дальше: «Бла­женны алчу­щие и жаж­ду­щие правды, ибо они насы­тятся». Где они насы­тятся прав­дой, это мама сразу поняла: в том же Цар­ствии Небес­ном. Но не стало оно ей ближе. Она поду­мала еще и согла­си­лась с тем, что прямо из этих слов выте­кает: на земле прав­дой не насы­тишься! Что-то (ох уж это «что-то»!) мешает. Один мамин зна­ко­мый прав­до­ис­ка­тель пять лет пороги раз­ных высо­ких чинов­ни­ков оби­вал, спра­вед­ли­вость вос­ста­нав­ли­вал. Вос­ста­но­вил. А сам таким злю­щим и нерв­ным стал, что не подойти. Нев­мо­готу с ним жить стало, и ушли от него жена и дети. Вот тебе и «правду нашел»!

Вообще-то, мама, как и любой нор­маль­ный чело­век, хотела бы на земле уви­деть правду. И ей каза­лось, что она есть обя­за­тельно, не может не быть. Но она совсем не такая, видно, как ей пред­став­ля­ется. И, конечно, не такая, какую искал ее несчаст­ный зна­ко­мый. «Не такая, и искать ее надо не там», — заклю­чила про себя мама.

«Бла­женны чистые серд­цем, ибо они Бога узрят». Мамино сердце заби­лось чуть-чуть силь­нее, когда она про­чла эти строки. Оно ей все­гда пред­став­ля­лось чистым и незлобивым.

А что все-таки такое — чистое сердце? У Кати чистое оно? Нет, мама это сразу поняла: и каприз­ни­чает она, и злится. «А уж я‑то…» — поду­мала про себя мама. Она имела в виду злость на что-либо, кото­рая так часто в ней вспыхивает.

Она тут же почув­ство­вала огром­ную неправду той мысли, будто сердце ее чистое и незло­би­вое. Как же надо вычи­стить сердце, чтобы вообще не злиться? «Да это невоз­можно!» — даже воз­му­ще­ние послы­ша­лось маме в соб­ствен­ных мыс­лях. Воз­му­ще­ние про­тив Того, Кто так учил. Невоз­можно же! «А вдруг воз­можно? » — опять будто кто со сто­роны спро­сил. Маме вдруг очень захо­те­лось взгля­нуть чистым серд­цем, чтобы напря­мик узнать, есть ли Он — Бог? И еще ей почему-то захо­те­лось, чтобы Он был!

Мой юный чита­тель, если ты почув­ству­ешь, что тебе хочется, чтобы Бог был, знай: это вера сту­чится в твое сердце. Открой ей.

Маме вдруг стало страшно. Она вспом­нила, что когда-нибудь она умрет. Эта мысль пока­за­лась ей безу­мием. Она почув­ство­вала, что только одно у нее есть жела­ние в жизни, ничего ей больше не нужно. Жела­ние это — жить вечно. Она воз­му­ти­лась неустро­ен­но­сти и бес­смыс­лен­но­сти жизни, где надо уми­рать. Ох, как бы хорошо, чтобы было Цар­ствие Небесное!

«Как пове­рить в него?!» — едва не вырвался крик из мами­ных уст. Она закрыла глаза, закрыла книгу. Ужасно она все-таки устала. Затем открыла глаза и опять открыла книгу. Глаза ее упи­ра­лись в строчки: «Ищите и най­дете, сту­чите и откро­ется вам».

Как заво­ро­жен­ная смот­рела мама на эти строки. От каж­дой буквы веяло силой и вла­стью гово­ря­щего так. И мама не могла объ­яс­нить себе, почему это. Про­стые ведь слова-то, немуд­ре­ные… Что-то все-таки, навер­ное, слу­чи­лось с мами­ной душой. Да, мой друг, ничего более умного, кроме «что-то» , не могу найти. Бог даст, ты вырас­тешь и найдешь.

Мама в тре­тий раз закрыла и открыла книгу. «Если свет, кото­рый в вас, тьма, то какова же тьма?» Эти слова пора­зили маму своим про­стым и одно­вре­менно без­дон­ным смыс­лом. Волосы заше­ве­ли­лись на ее голове. Когда она попы­та­лась пред­ста­вить ту, насто­я­щую, тьму, она очень ясно поняла, что нам только кажется про самих себя, будто в нас есть что- то хоро­шее, свет­лое. А поро­ешься, погля­дишь на себя вни­ма­тель­нее — все черно. А уж та тьма. Мама содрог­ну­лась. Она закрыла книгу. Долго еще сидела и смот­рела на иконы. И нако­нец, глу­бо­кой уже ночью побрела спать.

Катя спала в своей кро­вати и улы­ба­лась. Она видела бабушку. Она ее сразу уви­дела, как только заснула. Бабушка была помо­ло­дев­шая и радостная.

— Хорошо тебе, бабуся? — спро­сила Катя.

— Да, милая, — отве­тила бабушка. — Сей­час хорошо, а когда мытар­ства про­хо­дила, натер­пе­лась страху.

— А каж­дая душа, милая, она после смерти на мытар­ства идет, так ей Бог пове­ле­вает. Покру­жится три дня возле тела, поску­чает, послу­шает, что там про нее гово­рят, и — на мытар­ства, на Суд, значит.

— А ты слы­шала, что про тебя гово­рили, когда кружилась?

— Слы­шала, да только теперь мне это неинтересно.

— Рас­скажи про мытарства.

— Под­хва­тили меня Ангелы и несут…

— А какие они, Ангелы? С крыльями?

— Кры­лья у них духов­ные, неви­ди­мые; это они, когда людям явля­ются, тот облик при­ни­мают, кото­рый на ико­нах — с кры­льями да в свет­лых одеж­дах. Ну вот, несут они меня вверх, вроде как внутри трубы боль­шой, далеко-далеко вверху свет осле­пи­тель­ный кро­хот­ной точ­кой свер­кает. «Ох, — думаю, — только бы доле­теть, только бы донесли!» Лишь поду­мала, кто-то цап меня сзади ког­тем. Ясно кто — бес. Оста­но­ви­лись Ангелы, обсту­пили нас три страш­ных-пре­страш­ных беса.

— Такие же, как папа с мамой в зер­кале? — спро­сила Катя.

— Что ты, милая, — бабушка пока­чала голо­вой, — куда страш­нее. «Она наша! — кри­чат. — Она дочь свою, — маму твою, зна­чит, — Закону Божьему не учила, в храм не водила! Наша она, наша!» — и когти свои поти­рают, даже искры сып­лются. Ужас. Серой воняет!

— А ты бы молиться начала; ты ж сама гово­рила, что от молитвы и от крест­ного зна­ме­ния бесы разлетаются.

— Эх, Катенька, — вздох­нула бабушка, — про­шло мое время молиться за себя. Чело­веку на молитву о себе на земле время отпу­щено. А уж как умрет — все. Поздно теперь молиться. Теперь за все свои зем­ные дела, за всю свою жизнь отве­чать надо. Вот здесь, на мытар­ствах, отве­чать. Ну, думаю, все — сей­час меня за шкирку…

— Как за шкирку? — уди­ви­лась Катя. — Разве душу можно за шкирку?

— Да нельзя, конечно. Это я так, по при­вычке. Ну так вот, сей­час, думаю, меня в пре­ис­под­нюю, в геенну огнен­ную, в бесов­ское цар­ство. Вдруг откуда ни возь­мись у одного Ангела меч свет­лый появился. И гово­рит он: «Это стра­да­ния ее телес­ные и духов­ные за этот грех, кото­рые она пере­жила, по мило­сти Божией, там, на земле». И у вто­рого Ангела вижу вдруг такой же меч. И гово­рит он: «А это молитвы ее слез­ные за дочь свою, — за маму твою, зна­чит, — и молитвы дру­гих, кото­рых она, — я, зна­чит, — про­сила молиться. Как мах­нули Ангелы этими мечами по бесам — те и сги­нули. А мы — дальше лететь.

— Зна­чит, молитвы и стра­да­ния — это вроде как мечи ост­рые про­тив бесов?

— Да, милая. Ну вот, летим мы дальше. То место, где за пьян­ство судят, мы про­ле­тели, не оста­нав­ли­ва­лись. Ох, а сколько же там людей закон­чили свои мытар­ства и с бесами в ад низ­ри­ну­лись! Я, греш­ным делом, папу тво­его вспом­нила. Здо­ро­вый бесище там сви­ток выни­мает, хохо­чет; чело­век чер­неет и – вниз, с ним. Ангелы пла­чут, а ничего сде­лать не могут. На земле — милость Божия, а здесь — спра­вед­ли­вость. Время — было, зря это время про­жил — вот и получай.

Там, где за нера­де­ние к Церкви Божией судят, за непо­се­ще­ние храма, за невни­ма­ние на молитве, за лень к ней, тоже мы про­ле­тели быстро… И вдруг снова — цап меня! Да как больно, боль­нее гораздо, чем в пер­вый раз. Гляжу — бесов толпы. И такие они. Те, пер­вые, по срав­не­нию с этими так про­сто кра­савцы. Вонища мерз­кая. А эти-то ска­лятся, раду­ются. «Наша! — кри­чат. — Наша! Здесь почти никто не про­ле­тает, здесь почти для всех ловушка!» Это они врут, конечно. Их же хозяин, сатана, — отец лжи, и они ста­ра­ются не отстать.

— Так что же это за место такое страш­ное, бабушка?

— О, это место, где при­сту­пают бесы гор­до­сти. Ох, Катюша, глав­ный порок люд­ской — гор­дость. Пока меня они тер­зали, ох, сколько душ, погиб­ших от нее, в без­дну упало! Страх! А меня эта гадина, доложу тебе, всю жизнь пре­сле­до­вала. Несколько раз под­да­ва­лась ей. «Ну, — думаю,— вот сей­час тебе за это и будет…» Мая­чит передо мной эта­кая гро­мад­ная стра­хо­лю­дина, машет перед моими гла­зами свит­ком и орет: « Ага, попа­лась! Вот они, — и свит­ком тря­сет, — все дела твои тут!»

Ох, грехи наши тяж­кие, Катенька… И пере­чис­лять-то эти дела мои уста­нешь. Сколько их! В моло­до­сти, бывало, раз­ря­жусь как пав­лин, иду, и всю меня рас­пи­рает: так я собой довольна, так горда, что ни у кого больше такой шляпки нет! А как-то, помню, идет мне навстречу такая же гор­дячка, а шляпка-то на ней — кра­си­вее! И такая меня вдруг чер­ная зависть взяла, такая злость. Потом забы­лись, конечно, и зависть, и злость, однако — вот где самое страш­ное — след на всю жизнь оста­вили. Злость да зависть — дочки гор­дыни. Да уж и в ста­ро­сти было. Идешь с тобой по улице; ты, как бабочка, пор­ха­ешь в своем пла­тьице, а меня опять гор­дость дони­мает: и что ты такая кра­си­вая у меня, и что пла­тье на тебе лучше, чем на дру­гих, и что пла­тье-то это ведь я тебе купила! Или в храме стою — я ведь все молитвы, все воз­гласы свя­щен­ника, все пес­но­пе­ния наизусть знаю, — так вот, поко­шусь я на сосе­док и вижу, что они-то не знают! И снова меня эта зме­юка — цап и, хоть немного, а уку­сит. Гля­дишь, и уж из-за этого от службы, от литур­гии отвлек­лась. Выхо­дит, Бога на беса променяла.

Гор­дость все­гда Богу про­ти­вится, а сми­ре­ние кла­ня­ется. А сколь­ких осуж­дала я в своей жизни: папу вот тво­его или если кто в оче­реди толк­нет… Даже мысли о мще­нии были — вот какой ужас.

А что гово­рит Гос­подь? Он гово­рит: «Мне отмще­ние, и Я воз­дам». За крот­ких Он сам, если надо, ото­мстит. А еще что гово­рит? «Не судите, и несу­димы будете» — вот как говорит.

Вдруг мимо нас вверх стре­лой Ангелы про­мча­лись: несли кого-то к Свету. Бесы врас­сып­ную от них раз­ле­те­лись. Я у своих Анге­лов спра­ши­ваю: «Это кто же? Свя­той какой пре­ста­вился, что без задер­жек про­ле­тел?» «Нет, —гово­рят, —это зна­ко­мая твоя нищенка из храма, кото­рой ты много раз мило­стыню пода­вала. С тобой в один день померла. И ника­кая она не свя­тая: и нера­ди­вая была, и жадна изрядно, и при­во­ро­вы­вала даже, и обма­ны­вала…» «Так как же?» — спра­ши­ваю. «А так, — гово­рят Ангелы. — Зато она за всю жизнь не осу­дила никого, и все грехи и грешки ее за это в прах рас­сы­па­лись. Так Гос­подь рас­су­дил». Вот, Катенька, что такое не осуж­дать дру­гих, вот какая на это мера у Бога.

Я‑то все дрожу, а Ангел Хра­ни­тель мой откуда-то вдруг мешо­чек вынул! А в мешочке монетки золо­тые позвя­ки­вают. Как швыр­нет он этот мешо­чек бесам! «Вот, — гово­рит, — вам выкуп за нее. Это ее доб­рые дела, кото­рые она на земле делала». А те сме­ются, ревут: «Мало, мало!» Тогда Ангелы гово­рят: «Она все эти грехи испо­ве­дала перед Богом на испо­веди ». А те еще громче ревут: «Знаем, знаем! То-то и оно, — орут, — что только испо­ве­до­вала, только пере­чис­ляла, но не кая­лась — мы-то знаем!» А вот тут они соврали. Кая­лась я, Катенька, сильно кая­лась — в меру сил своих, конечно. Как сама я несо­вер­шенна, так и пока­я­ние мое несо­вер­шенно… Однако смотрю — в руках у меня щит появился. Это здесь, зна­чит, такой образ пока­я­ния. Их глав­ный бес только хотел меня ког­тем вниз сдер­нуть — я и заго­ро­ди­лась им. Клац­нул только коготь по щиту, а меня не задел. Бес даже завиз­жал от обиды и от боли. Вдруг вижу, у одного Ангела в руках меч засвер­кал, неболь­шой такой. «Ага, — думаю, — не иначе молитвы за меня отца моего духов­ного, ныне здрав­ству­ю­щего, в бой пошли».

— А кто это духов­ный отец, бабушка?

— Это свя­щен­ник, кото­рому ты грехи свои испо­ве­ду­ешь и у кото­рого сове­тов, как жить, спрашиваешь.

Вижу, спус­ка­ется огром­ный меч, даже смот­реть на него больно — так свер­кает. Сразу я дога­да­лась, что это хода­тай­ство за меня покро­ви­тель­ницы моей — муче­ницы Васи­лисы, меня ведь тоже Васи­ли­сой зовут, в день ее памяти у меня име­нины. Начали Ангелы мои от бесов этими мечами отби­ваться, а те не про­па­дают никак, не отсту­пают. Уво­ра­чи­ва­ются и виз­жат: «Мало, мало!» Запла­кала я горь­кими сле­зами, духов­ными. Ох, Катенька, а духов­ные-то слезы горше зем­ных, соле­ных! Вот и итог твоей жизни, гор­дячка, — это я о себе так поду­мала. — Вот она, страсть-то какая, гор­дыня: раз уж уко­ре­ни­лась, так даже молитвы свя­тых с тру­дом выры­вают ее, проклятую!»

У Анге­лов моих еще один мешо­чек с монет­ками объ­явился. Швыр­нули они его бесам — и те отсту­пили. Под­хва­тили меня Ангелы — и вверх. А зна­ешь, что в том мешочке? Послед­нее мое зем­ное доб­рое дело: я пен­сию свою всю в Псково-Печер­ский мона­стырь отпра­вила. Всю до копе­ечки, чтоб моли­лись там монахи за меня, за тебя, за роди­те­лей твоих. Туго тогда, помню, в нашей семье с день­гами было, папа с мамой на мою пен­сию очень рас­счи­ты­вали. Она хоть и кро­шеч­ная, пен­сия моя, однако все-таки под­спо­рье. А я ее всю — в мона­стырь. Роди­те­лей твоих я ведь тогда обма­нула: ска­зала, что поте­ряла ее, — тоже грех, за него тоже здесь отчи­ты­ва­лась. А то, что деньги послала, — видишь, как помогло. Ни малей­шей воз­мож­но­сти, моя милая, не упус­кай для доб­рого дела. На мытар­ствах, кото­рых никому не избе­жать, все в дело пой­дет. Два денька всего не поку­шала, пого­ло­дала, а вза­мен — Цар­ствие Небес­ное. Вот она, Божия спра­вед­ли­вость… Ото­рва­лись, зна­чит, мы от бесов гор­до­сти, летим…

— Бабушка, а откуда они вообще на свете взя­лись, бесы, а?

— А все от нее же, от гор­дыни! Дав­ным-давно, когда еще людей не было, у Бога был люби­мый Ангел — Ден­ница, из всех Анге­лов самый пре­крас­ный. Вот и воз­гор­дился он, да так, что захо­тел сверг­нуть Бога с Его Пре­стола и сам стать вме­сто Бога. И дру­гих мно­гих Анге­лов за собой утя­нул. Но Архан­гел Михаил низ­ри­нул Ден­ницу с Небес, и все, кто за ним пошел, тоже пали. И стал с тех пор Ден­ница сата­ной, или дья­во­лом, а слуги его — бесами, а оби­та­лище их — тьма кро­меш­ная, ад. Вот так…

Ото­рва­лись мы, зна­чит, от тех бесов, летим. А копилка моих доб­рых дел пуста, отку­паться теперь нечем. Страшно! Те места, где за воров­ство, за жад­ность судят, про­ле­тели мы. Я все время щитом своим при­кры­ва­лась, только цара­па­нье слы­шала, а Ангелы мои мечами отма­хи­ва­лись. И вдруг — стоп. Ока­зы­ва­ется, вле­тели мы в вот­чину бесов лжи. Тут тоже я натер­пе­лась, осо­бенно за наше вра­нье с тобой, будто мы на рынок ходили по вос­кре­се­ньям. Как гово­рит Гос­подь? А Он гово­рит: «Кто Меня посты­дится, того Я посты­жусь, когда явлюсь во славе». Вот и рас­суж­дай. Щит мой пока­ян­ный, да мечи, да молитвы отца духов­ного да свя­тых угод­ни­ков не дали про­пасть — и от них вырва­лись. И вижу, точка свет­лая вверху — уже не точка, а круг. И вле­таем в Свет. Два­дцать мытарств позади. Слава Тебе, Господи!

Я пона­чалу сле­пая была от Света и глу­хая от пения ангель­ского, да скоро обвык­лась. Даже и не умею ска­зать тебе, как хорошо! Нет слов на языке человеческом.

А теперь, милая, я тебе исто­рию рас­скажу, какую должна рас­ска­зать, а то скоро ночь кончится.

— Бабушка, ты про стек­лышки расскажи…

— Со стек­лыш­ками все само собой устро­ится. Слу­шай исто­рию. В Еван­ге­лии есть одна притча, про таланты. Талант в древ­но­сти был денеж­ной мерой, вроде нашего рубля, только гораздо цен­нее: в таланте было больше пуда серебра. Вот какая доро­гая деньга! Раз­дал один гос­по­дин трем рабам деньги на дело: одному — один талант, вто­рому — два, тре­тьему — три. А сам уехал. Вто­рой да тре­тий таланты в дело пустили да при­умно­жили, а пер­вый — в землю зарыл. Ух и рас­сер­дился на это гос­по­дин! Нака­зал его, един­ствен­ный талант отнял и отдал тому, кто больше при­умно­жил. Дан тебе талант — не зары­вай в землю; много тебе талан­тов дано — много и спро­сит с тебя Гос­подь. Это при­сло­вие, а вот тебе и слово.

Было это две­сти лет назад в земле нашей Рос­сий­ской. Плыли на парус­ном корабле по реке Дон рус­ские люди. Много их там было, плыли каж­дый по своей нужде, кто зачем. Купец да кре­стья­нин — тор­го­вать, дво­ря­нин — вое­вать. Меж ними ехали барин да девица, она была его кре­пост­ная. И был у той девицы один боль­шу­щий талант — умела она ладно рисо­вать. И не учи­лась нигде — да и где ж кре­стьян­ской дочке учиться? — а вот умела. Рисо­вала она то, что видела, — и похоже, и за душу берет. Заме­тил это барин и заду­мал ее в уче­ние отдать, худож­ни­цей сде­лать. Сде­лал барин все честь по чести: у роди­те­лей спро­сил, те согла­сие дали — и повез он ее в город Киев. Мало охот­ни­ков среди кре­стьян дочь род­ную, помощ­ницу, в город отда­вать, да еще на такое непри­выч­ное кре­стья­нину дело, однако отдали сразу. Семей­ство было зажи­точ­ное, и от дочки-отро­ко­вицы седые роди­тели в хозяй­стве мало проку видели: загор­ди­лась дочка талан­том своим, помо­гать даже и в малом пере­стала. Забыла, Кто талант дал. На всех свы­сока смот­рит, дер­зит, огры­за­ется, чует к тому же защиту барина и покро­ви­тель­ство. Как же — талант! И мах­нули отец да мать рукой: «Езжай!»

Плыли люди на корабле, плыли кто зачем, думы думали да планы стро­или — и вдруг всем думам, всем пла­нам враз конец при­шел. Напали на корабль лютые раз­бой­ники, крым­ские татары, и, кого не пере­били, тех в полон взяли. Взяли и барина с деви­цей. Чело­век сто взяли. При­вели в Крым, к хану. А хан кура­жи­стый был и так поре­шил: если кто имеет какой талант, каким ремеслом завет­ным вла­деет, чтоб его, хана, убла­жить, оста­нется с ним, послу­жит ему своим талан­том два месяца — и на все четыре сто­роны, на волю. А боль­шин­ство из всей сотни бес­та­лан­ными ока­за­лись, не дал Гос­подь. И всех бес­та­лан­ных хан велел тур­кам в раб­ство про­дать. Затем он и делал набеги на Русь.

Всего пятеро ока­за­лось таких, кто хана убла­жить может. Один песни умел петь, да так дивно, что птицы заслу­ши­ва­лись, свои пти­чьи песни петь пере­ста­вали; дру­гой пироги такие выпе­кал, как ни один повар ни в одном дворце не испе­чет. Испек он хану пирог с рыб­ной начин­кой, а хан едва пальцы не про­гло­тил, так ему понра­ви­лось. Тре­тий был куз­не­цом и такую саблю хану выко­вал, что она немец­кие кова­ные латы от плеча до пояса раз­ру­била и даже цара­пин на ней не появи­лось. Это ремесло хану больше всех понра­ви­лось. Барин ска­зал, что вое­вать умеет и вой­ском коман­до­вать, и дока­зал это, зако­лов своей шпа­гой трех хан­ских поедин­щи­ков. «Ну, а ты что уме­ешь?» — спро­сил хан нашу девицу крас­ную. «Я, — гово­рит, — рисо­вать умею, так, как никто больше не умеет!» Хитро усмех­нулся хан — не вся­кие кар­тины у крым­ских татар в почете, ибо вера их, мусуль­ман­ская, запре­щает им людей рисо­вать. Но почему-то все же пове­лел пра­ви­тель при­не­сти хол­сты, дали девице кисть да краски. И при­ка­зал хан девице нари­со­вать его порт­рет, но такой, чтобы он ему понра­вился. Взяла девица кисть, к хол­сту при­сту­пила, кисть в краске замо­чила, руку с кистью под­няла и — почу­яла она, осо­знала, что ничего сей­час не нари­сует, что рисо­вать-то она не умеет. Мгно­ве­ние назад умела — и разу­чи­лась. Кровь бро­си­лась в лицо девице, страх ее объял, страх не из-за рас­правы даже хан­ской, кото­рая теперь ее ждет, а из-за того, как страшно и вне­запно слу­чи­лось это с ней. Раз — и нет уме­ния, нет таланта. Был — и нет. Исчез. Так и замерла она с кистью в руках. «Так ты посмела обма­ны­вать меня?!» — взре­вел хан. «Умела я, — про­шеп­тала девица, — да вот стряс­лось что-то». И пове­лел хан запе­реть ее в тем­ницу до утра. Если зав­тра она хана не нари­сует или нари­сует так, что ему не понра­вится, каз­нят ее лютой каз­нью. При­вели девицу в камен­ный под­вал, бро­си­лась она на клок сена и горько зары­дала. Однако быстро в себя при­шла: рыдай не рыдай — не помо­жешь рыда­нием. Она отыс­кала кусок мела и попы­та­лась рисо­вать. И уви­дела девица, что даже домика про­стого, кото­рый любой трех­лет­ний маль­чонка нари­сует, она нари­со­вать не может. И вспом­ни­лись сразу ей слова, с кото­рыми она к хану обра­ти­лась: «Я рисо­вать умею так, как никто больше не умеет!» Стыдно ей стало. Ведь таких икон, какие в их сель­ском храме есть, ей нико­гда в жизни не нари­со­вать. Хва­тает и без нее умельцев…

Вспом­ни­лись ей мать да отец, вспом­ни­лось, как груба была она с ними, как сме­я­лась над сест­рами и подруж­ками, когда те, под­ра­жая ей, пыта­лись сри­со­вать березку. Ах, как негодно она себя вела! Она вдруг забыла об уча­сти своей, о том, что зав­тра ее ждет, совсем о себе забыла — одни злые дела ее поплыли у нее перед гла­зами. Ох и тошно же было на них смот­реть. И как только это слу­чи­лось, в тот миг, когда о себе забыла, — слезы хлы­нули из ее глаз, но не те слезы обиды и страха, с кото­рыми она на сено упала, а бла­го­дат­ные слезы рас­ка­я­ния. И сразу же вспом­нился Тот, Кто раз­дает людям таланты и отни­мает их, если кто вме­стить их не может. И она уже не думала с ужа­сом, что да почему с ней слу­чи­лось, а про­сто пла­кала и моли­лась: «Гос­поди, поми­луй». Так про­шла ночь.

Наутро она шла на казнь, тво­рила ту же молитву и твердо была уве­рена, что достойна такой смерти. «Ну?» — вопро­сил хан и раз­ва­лился на троне. Творя все ту же молитву и совер­шенно не думая о том, вый­дет или нет, девица при­сту­пила к рисо­ва­нию. И вышло. Да еще как! Исчезла насмешка с лица хана, как только он на порт­рет взгля­нул. Завиз­жал пра­ви­тель от вос­торга: так он себе понра­вился. Видно, гор­до­сти да тще­сла­вия в его душе было больше, чем веры мусуль­ман­ской. Пове­лел хан поса­дить девицу в башню на мор­ском берегу, велел, чтобы там пове­сили этот его порт­рет и при­вели бы туда его люби­мого коня и чтоб девица все два месяца день и ночь сри­со­вы­вала бы их на хол­сты. И велел, чтоб кор­мили ее по-цар­ски и одели в татар­ские одежды. Хан ска­зал — слуги сделали.

Тем вре­ме­нем реши­лась судьба осталь­ных, бес­та­лан­ных, кото­рых в тяже­лое раб­ство отпра­вили. Над бес­та­лан­ными Гос­подь осо­бое покро­ви­тель­ство имеет. Если, конечно, они не роп­щут на свою бес­та­лан­ность да чужим талан­там не зави­дуют. Бла­женны нищие духом! Раз­била буря корабль с зако­ван­ными плен­ни­ками и всех невре­ди­мыми выбро­сила на берег, где их рус­ские купцы подо­брали. То-то было радости!

А счаст­лив­цам, избав­лен­ным от раб­ства талан­тами, новое испы­та­ние готово. Заду­мал хан опять поход на Русь. При­звал он барина и дает ему под команду отряд всад­ни­ков, велит куз­нецу тысячу сабель выко­вать, пирож­нику — пиро­гов для похода напечь, а певцу — вой­ско пес­нями под­бод­рить. И коль будут спо­риться у них дела пору­чен­ные — награда им вели­кая. Собра­лись вме­сте барин, куз­нец, певец да пирож­ник, гля­нули друг на друга — и, слов лиш­них не говоря, к хану явля­ются. «Нет, — гово­рят в один голос, — не пой­дем мы про­тив бра­тьев своих и в набеге твоем раз­бой­ни­чьем мы тебе не слуги!» Рас­сви­ре­пел хан. И бил, и пытал смель­ча­ков — стоят на своем. Пове­лел тогда бро­сить их в тем­ницу, а наутро казнить.

А девица тем вре­ме­нем знай себе рисует хана да коня его. Но одна­жды вече­ром такая вдруг тоска ее взяла, что и не опи­сать! Ни думать ни о чем, ни рисо­вать, ни заснуть не может. Чует ее сердце, что с бари­ном ее что-то нелад­ное. А что — понять не может. Да разве сер­деч­ную тоску опи­шешь или пой­мешь. Отры­вает она от сво­его стола доску, гля­дит на нее задум­чиво и видит, что с доски на нее смот­рит сам свя­той Нико­лай Угод­ник. Испу­га­лась девица пона­чалу, да сразу и успо­ко­и­лась. Что ж Нико­лая Угод­ника бояться! Схва­тила она краски и давай обво­дить да зари­со­вы­вать лик его и оде­я­ние, кото­рые на доске вид­не­лись. Чуд­ная полу­чи­лась икона! При­жала она ее к себе, подо­шла к окну заре­ше­чен­ному да и гово­рит: «Плыви, батюшка Никола, выру­чай моего барина!» И бро­сила икону в море.

Сидят наши узники, не спят — разве уснешь перед каз­нью! — молятся, к смерти гото­вятся, под­креп­ле­ния у Бога про­сят, чтоб достойно муки при­нять. И вдруг почу­ди­лось барину, будто в углу тем­ницы све­тится что-то. Подо­шел барин да так и замер: стоит на камен­ном выступе икона Нико­лая Угод­ника! Дивно писан­ная икона, и све­жей крас­кой еще от нее пах­нет. Клик­нул он сото­ва­ри­щей. Те дивятся, кре­стятся. А барин берет икону в руки, ликом впе­ред, да и гово­рит: «А выведи ты нас, свет-батюшка Нико­лай, дай еще нам на свете белом погу­лять!» И пошел прямо к двери. Осталь­ные — за ним. Тол­кает барин дверь — дверь откры­ва­ется. Темень кру­гом, слышно, как страж­ники хра­пят, а от иконы — лучик света, будто фона­рик, дорогу осве­щает. Еще три двери на пути были — все так же открылись.

Вышли наружу. Луна огром­ная глу­бо­кую ночь осве­щает, четыре коня татар­ские стоят, траву щип­лют. Вско­чили плен­ники на них — только их и видели! Как на Рус­скую землю при­ска­кали, рас­це­ло­ва­лись, рас­ста­лись полю­бовно, всяк своей доро­гой поехал, а барин к себе в свое поме­стье вер­нулся. Поста­вил икону в храм свой сель­ский, рас­ска­зал всем, как вывела она его из плена. Уми­лился народ, моле­бен отслу­жили… И вдруг сест­рица млад­шая девицы-худож­ницы при­бе­гает и кри­чит: «Батюшка, матушка! Моя сест­рица про­пав­шая объ­яви­лась, прямо из воз­духа воз­никла — сама в одежде татар­ской, а в руках икона Бого­ро­дицы!» Побе­жали все к дому, видят — и правда: стоит девица, кру­гом ози­ра­ется и понять не может, где она. Уви­дала отца с мате­рью и барина, все поняла, рас­пла­ка­лась и пове­дала народу, что с ней приключилось.

С той поры, как икону Николы в море бро­сила, не могла она уже больше ничего писать-рисо­вать, кроме икон. Попы­та­лась было опять за хана да коня его при­няться — ничего не полу­ча­ется: с хол­ста на нее Бого­ро­дица смот­рит! Обвела она Ее кистью, рас­кра­сила. При­хо­дят хан­ские послан­ники кар­тины заби­рать, видят, нет кар­тин, а на хол­сте Дева Чуд­ная напи­сана. Гово­рит девица: «Пере­дайте хану, что не могу я больше рисо­вать то, что он хочет. Гос­подь мой, — гово­рит, — тому про­ти­вится, а Его я ослу­шаться не могу. Куда ни гляну — на холст ли, на доску ли, — ото­всюду на меня лики свя­тых смот­рят, и рука моя как бы сама собой их обво­дит и раз­ри­со­вы­вает. Не вольна я, — гово­рит, — в самой себе теперь и неволе такой рада без­мерно. Так и пере­дайте хану». Побе­жали ему докла­ды­вать, а девица уж знает, чем ей все это гро­зит — смер­тью неми­ну­чей. Страшно ей стало. И начала она молиться: «Гос­поди Иисусе Хри­сте, поми­луй меня! Не готова я на муки. Не смерти боюсь, а боюсь осквер­нить имя Твое, коли пыток не выдержу! Никола Угод­ник, батюшка, похо­да­тай­ствуй за меня перед Гос­по­дом!» И только она послед­ние слова про­из­несла — очу­ти­лась в род­ном доме. Как уж это про­изо­шло — ска­зать не может.

Обра­до­ва­лись все, а пуще всех барин. Взял он за себя замуж девицу, а икону Бого­ро­дицы, в хан­ской башне напи­сан­ную, на почет­ном месте в крас­ном углу поста­вил… А сей­час икона эта — в моей ком­натке: та, кото­рая больше всех укра­шена. А Николы Угод­ника икона, кото­рую народ наш дере­вен­ский узо­ре­ши­тель­ни­цей назвал, изба­ви­тель­ни­цей от вся­кого плена, зна­чит, — она про­пала. Как нале­тели на Русь-матушку ветры пре­ис­под­ней, когда брат на брата пошел и вообще невесть что нача­лось… Храм тот сго­рел, иконы мно­гие из него люди себе забрали, а Николу с тех пор не видели. Ушел куда-то Батюшка. Бог даст — к тебе и придет.

— Бабушка, а откуда та икона Бого­ро­дицы в твоей ком­натке? — спро­сила Катя.

— Так ведь девица-худож­ница да барин — это же мои пра­пра­ба­бушка и пра­пра­де­душка! И твои, стало быть, пря­мые предки… Катюша, скоро тебе про­сы­паться. Сего­дня вели­кий празд­ник — Бла­го­ве­ще­ние. Гля­дишь, и в вашем доме бла­гая весть плод даст. Молитвы-то на ночь не забы­вай, как нынче забыла.

— Бабушка, а ты еще придешь?

— …Ка-атя, Ка-тень-ка, вста­вай, — едва-едва рас­слы­шала Катя мамин голос и открыла глаза. Перед ней сто­яла мама, уже оде­тая и при­че­сан­ная. — Пой­дешь со мной на рынок? Пока папа спит.

— Ты же гово­рила, что у тебя денег нет.

— Есть немного. На сапоги мне отло­жены. Да сапоги подо­ждут. Зато в вос­кре­се­нье вкусно поедим, а? Тебе храп отцов­ский не мешал спать?

— Нет. — Катя гля­нула на папину кро­вать. Папа раз­ме­тал руки, и из откры­того рта его нес­лись страш­ные хрипы и стоны, а также отвра­ти­тель­ный запах. — Мама, а от папы серой пахнет?

— Нет, — вздох­нула мама, — вин­ным пере­га­ром это называется.

Через пол­часа мама с Катей были уже на улице.

— Мама, а ты что-нибудь про бабуш­ки­ного пра­пра­де­душку знаешь?

— Про кого? — Мама рас­сме­я­лась. — Пра-пра… — Она запну­лась и опять рас­сме­я­лась. — Да что ты! Я про дедушку-то сво­его ничего не знаю. Знаю только, что в нашем роду боль­шие дво­ряне были, а один даже гене­ра­лом цар­ским был, еще когда Крым заво­е­вы­вали… Из-за этого бабушка в свое время непри­ят­но­сти имела.

— Почему? — очень уди­ви­лась Катя.

— Потому что у нас нет дво­рян, и тех, кто из дво­рян про­изо­шел, не любят. Дво­ряне много зла народу сде­лали. Они были бога­тые и при­тес­няли народ.

— А вот ты рабо­та­ешь много, а пла­тят тебе мало. Зна­чит, тебя тоже кто-то при­тес­няет. Тоже кто-нибудь богатый?

Маме с улыб­кой поду­ма­лось, что ее началь­ник, кото­рый полу­чает втрое больше и еще на столько же ворует, точно не из бедных.

Она про­мол­чала, не зная, как бы это все дочери объ­яс­нить, чтоб и началь­ство не задеть, и на правду похоже было…

Очень часто наши папы и мамы, вме­сто того чтобы правду ска­зать, начи­нают в уме искать, как бы это тебе ту правду, кото­рую ты, мой юный чита­тель, сво­ими гла­зами видишь, так в неправду пере­вер­нуть, чтобы она еще и вид правды не поте­ряла. И ста­ра­ются, и нахо­дят вся­кие укра­ша­тель­ные сло­вечки, ста­вя­щие все с ног на голову. На беду себе и нахо­дят. Когда ты вырас­тешь и вспом­нишь эту их голов­ную боль — не мучай ста­ри­ков, не уко­ряй, прости.

— А вот мне бабушка гово­рила, что ее пра­пра­де­душка, барин, был доб­рый, сме­лый и в Бога верил, и кре­стьяне его любили. Его Нико­лай Угод­ник спас, а он при­тес­ни­те­лей не спа­сал. Вот!

— И когда это она тебе все успела рассказать?

— Когда мерт­вые снятся, это плохо, — нахму­рив­шись, ска­зала мама.

— И ника­кая она не мерт­вая! Это тело ее мерт­вое, а она — в Цар­ствии Небесном.

— Где? — Мама оста­но­ви­лась и под­няла брови. Упо­ми­на­ние о Цар­ствии Небес­ном сразу напом­нило ей о вче­раш­нем ноч­ном чте­нии. То, чего никак не могла при­нять ее душа, для Кати было, кажется, таким же есте­ствен­ным, как воз­дух, кото­рым они дышали. И удив­ле­ние это тоже было для мамы новым.

— Да как — где? В Цар­ствии Небес­ном, — ска­зала Катя так, будто речь шла о сосед­ней квартире.

— Мама, а этот дядя — бед­ный, его тоже притесняют?

Перед ними стоял гряз­ный голо­дра­нец и шатался. От одежды его воняло кис­лым, а изо рта — тем же, чем утром от папы.

— И с утра от них покоя нет, — про­це­дила сквозь зубы мама, а Кате ска­зала: — Он сам себя притесняет.

— А он хоро­ший человек?

— Не думаю. Своей семье он, навер­ное, много зла при­чи­няет. Когда я таких вижу, мне все­гда жалко ста­но­вится их дети­шек и жен.

— Вот и бабушка гово­рила, что не в том дело, бед­ный ты или бога­тый, а бога­тая или бед­ная у тебя душа.

— Это бабушка верно гово­рила, — под­твер­дила мама.

Дальше до метро и до рынка они шли молча, и каж­дый думал о своем. У Кати появи­лось новое ощу­ще­ние в жизни после ноч­ного визита бабушки. Ей захо­те­лось узнать про всех своих пред­ков, до самого- самого даль­него колена. Сколько память удер­жит. Она теперь ощу­щала свой род, иду­щий в глубь веков. Она даже гор­дость ощу­тила, несмотря на бабуш­кин наказ не гор­диться, что у нее он есть — род — и что он такой древ­ний. И вообще у нее воз­никла ощу­ти­мая любовь к тем людям, кото­рые жили давно. И это самое «давно» ощу­ща­лось как близ­кое; она чув­ство­вала связь с ним и не пред­став­ляла теперь, как это можно жить и рода сво­его не знать и не любить. А еще она думала: хоть бы мама не начала при­ста­вать и ругать ее за вче­раш­ний рас­сказ, за их с бабуш­кой жизнь.

А мама и не соби­ра­лась ее ни о чем рас­спра­ши­вать и ничего вну­шать. (Сей­час мне, в кото­рый уже раз, при­дется упо­тре­бить самому мне надо­ев­шее «вдруг». Я пони­маю, мой чита­тель, что столь часто повто­ря­ю­ще­еся «вдруг» имеет ту же сло­вес­ную цену, как и «что-то» и «как- то», но ничего лучше я не могу придумать.)

Да, мама вдруг поняла одну очень непри­ят­ную вещь: она, взрос­лый чело­век, погля­дев на себя вни­ма­тельно, уви­дела, что у нее совсем нет жиз­нен­ного опыта, жиз­нен­ной муд­ро­сти, без кото­рой учить чему-либо дочь невоз­можно. Все ее нра­во­уче­ния, ока­зы­ва­ется, ровно ничего не зна­чат. Когда при­шлось вести с шести­лет­ней доч­кой серьез­ный раз­го­вор о вещах, воз­вы­ша­ю­щихся над обы­ден­но­стью, ока­за­лось, что ни зна­ний, ни уме­ния, ни душев­ной уве­рен­но­сти, чтоб такие раз­го­воры вести, у нее нет. Что поня­тия, кото­рыми напич­кана ее голова, не выдер­жи­вают взгляда Кати­ных вдум­чи­вых глаз. Ока­зы­ва­ется, этот взгляд ста­вит под сомне­ние вся­кие, каза­лось бы, силь­ные мамины слова, да уж и папины окрики заодно. Ока­за­лось, что суще­ствуют на свете слова, кото­рые так глу­боко про­ни­кают в душу, а она о них поня­тия не имеет, хотя пол­жизни уже про­жила и поло­вину этой пол­жизни — учи­лась! Вспом­ни­лись и пре­не­бре­же­ние и высо­ко­ме­рие, с кото­рыми отка­зы­ва­лась она читать Еван­ге­лие, когда бабушка пред­ла­гала. Эти новые слова, кото­рые каза­лись про­ти­во­есте­ствен­ными и вызы­вали сна­чала бур­ный про­тест, — эти слова, ока­зы­ва­ется, помо­гали пре­одо­леть этот про­тест легко и про­сто. И выхо­дило, что они-то ука­зы­вают, какое оно — насто­я­щее, есте­ствен­ное тече­ние жизни. А если пона­чалу и не совсем ясно ука­зы­вают, то захва­ты­вают и застав­ляют заду­маться о вещах, кото­рые, каза­лось, ты так хорошо знала, а на самом деле, выхо­дит, не знала о них ничего.

С рынка воз­вра­ща­лись через час. Поло­вина денег, что на сапоги отло­жены были, на рынке оста­лась. Вме­сто них в наби­тых двух сум­ках лежали капу­ста, кар­тошка, мор­ковка, клюква, орехи, огур­чики и сме­тана. Все све­жее, круп­ное, вкус­ное — мага­зин­ному не чета.

«Сапоги мои — тю-тю», — думала мама. А Катя думала, как хорошо быть бога­тым и ходить на рынок каж­дый день.

Вот уж из метро вышли, вон и дом виден…

— Мама, а давай в храм зай­дем, на чуть- чуточку, ты не бойся… — ска­зала это Катя и сама испу­га­лась: ка-ак наки­нется сей­час мама! И что с языка сорвалось?

Но уж сорва­лось. Не бывает ведь на свете слу­чай­но­стей. Если в мире есть Бог — слу­чай­но­стям места нет. Зря бы не сорвалось.

А у мамы сердце заби­лось часто-часто.

«Ах, негод­ница, я сей­час покажу тебе, как такое пред­ла­гать» — это вче­раш­нее утрен­нее настро­е­ние в голову уда­рило. Зата­и­лось оно где-то внутри и вот — напом­нило о себе. «А чего ты боишься? — усмех­нулся в ответ здра­вый смысл. — Ошпа­рят тебя там, что ли? Плохо будет — уйдешь, и все».

— Да ну тебя, Кате­рина, ска­жешь тоже! Зачем мы туда пой­дем? — отве­тила мама.

Ах, как все поняла сразу малень­кая Катя! Поняла мамин тон, голос. Голос был не сер­ди­тый, не твер­дый — какой-то даже про­ся­щий и совсем не удив­лен­ный. И Катя тут же решила напи­рать, насе­дать. Учуял тай­ни­чок ее души мамино колебание.

Какой такой тай­ни­чок? А тот самый, кото­рым ты улав­ли­ва­ешь, когда роди­тели гово­рят одно, а думают немного, хоть даже чуть-чуть — дру­гое. Самое малень­кое «чуть-чуть» уло­вит твой тай­ни­чок. Попро­сишь ты моро­же­ное, а мама тебе: «Отстань». И если хоть чуть-чуть твер­до­сти в мами­ном «отстань» не хва­тает — выклян­чишь ведь моро­же­ное. И Катя на маму насела. Мама вяло сопро­тив­ля­лась, а Катя тащила ее за сумки.

— Ну, как мы с сум­ками. — ска­зала, нако­нец, мама.

— Там и поло­жишь — никто не возьмет!

Храм Казан­ской Божией Матери, к кото­рому под­хо­дили Катя с мамой, был уди­ви­тельно кра­сив. Да некра­си­вых хра­мов вообще не суще­ствует. Ты когда-нибудь спра­ши­вал себя, мой юный чита­тель, что такое кра­сота? Каза­лись ли тебе кра­си­выми дома, в кото­рых мы живем? Очень сомне­ва­юсь. Нынеш­ние «коробки» назвать кра­си­выми про­сто язык не пово­ра­чи­ва­ется. А если твой дом и в самом деле тебе нра­вится, то с такой кра­со­той свы­ка­ешься быстро, не заме­ча­ешь ее, не тро­гает она тебя. Иное дело — храм Божий. Его необыч­ные изгибы и выступы, купола укра­шен­ные, тяну­ща­яся вверх коло­кольня с коло­ко­лами и, нако­нец, делу венец — кре­сты золо­тые! Все это вме­сте — та самая кра­сота, на кото­рую смот­реть не уста­нешь. А если еще и зво­нят. Коло­коль­ный звон все­гда необы­чен. И если при пере­звоне, осо­бенно Пас­халь­ном, радост­ном, ты нахо­дишься рядом с хра­мом, обя­за­тельно заслу­ша­ешься, и сердце твое силь­нее и как-то по-новому забьется. Даже если вера еще не посту­ча­лась в него, кра­сота храма Божьего обя­за­тельно в сердце осядет.

И еще поду­май вот о чем. У тебя навер­няка есть кра­си­вые игрушки и игры. Забавы твои. Когда ты ими занят, роди­тели довольны: делам их не меша­ешь. Да и сам ты зна­ешь, когда ты занят не делом, а игрою. Храмы воз­во­дили умные, веру­ю­щие люди. Воз­во­дили по стро­гим рас­че­там и чер­те­жам. Воз­во­дили с такой тща­тель­но­стью и любо­вью, какую нико­гда не тра­тят на постройку дома, в кото­ром живут, А в храме — не живут, и коры­сти ника­кой от храма нет! Так неужто это взрос­лые игрой забав­ля­лись, столько труда и денег тра­тили, чтобы ненуж­ную для жизни рез­ную домину постро­ить? И те, кто ходят в храм — а ходят туда мно­гие, — тоже игрой заняты? Ведь не так же! Нужен, зна­чит, людям храм. И если гово­рят, что там Бог людей при­ни­мает, и гово­рят это люди умные и чест­ные, то, как дума­ешь, можно им поверить.

— У, народу-то сколько! — Мама была пора­жена, даже рот приоткрыла.

— Ничего, — Катя себя уже хозяй­кой чув­ство­вала, — пройдем.

И они про­шли сквозь толпу на удив­ле­ние легко. Внут­рен­ний вид храма оше­ло­мил маму. Он все­гда оше­лом­ляет тех, кто впер­вые в храм входит.

— Это сколько ж тут икон! — всплес­нула руками мама. (Сумки Катя уже задви­нула под лавку.) — Да‑а, кра­сиво, ничего не скажешь.

И не надо было гово­рить — надо было смот­реть, что мама и делала. Горя­щие свечи — лес горя­щих све­чей перед ико­нами! — при­да­вали храму еще больше таин­ствен­но­сти и кра­соты. Неви­дан­ные полу­то­ра­мет­ро­вые рез­ные столбы-под­свеч­ники, огром­ная мно­го­ярус­ная люстра-пани­ка­дило, про­свет­лен­ные лица людей — все эти новые впе­чат­ле­ния нава­ли­лись горой на остатки вче­раш­него утрен­него настро­е­ния. И оно пере­стало быть.

— Мама, пой­дем туда, где служба!

Они про­тис­ну­лись в проем-арку малого при­дела, и мама услы­шала пение. В глав­ном при­деле его было плохо слышно, да и пока мама вер­тела голо­вой, рас­смат­ри­вая окру­жа­ю­щее, она не могла ничего слы­шать. А теперь… Впер­вые ею услы­шан­ные и такие, каза­лось бы, про­стые и за душу беру­щие напевы цер­ков­ного хора из ста­ру­шек тоже маме понра­ви­лись. И вот зашур­шала завеса, откры­лись Цар­ские врата, и из них высту­пили свя­щен­ник и диа­кон. Ох, как необы­чайны и кра­сивы были их одежды! Диа­кон дер­жал в руках золо­тую Чашу.

— Со стра­хом Божиим и верою при­сту­пите! — гро­мад­ным чистым басом воз­гла­сил он.

Мама вздрог­нула от неожи­дан­но­сти. Диа­кон был щупл, и услы­шать такой голос она не ожи­дала. У свя­щен­ника была огром­ная белая борода лопа­той и очень ясный, выра­зи­тель­ный взгляд. Мама зача­ро­ванно гля­дела на него. Нико­гда в жизни она еще не видела свя­щен­но­слу­жи­те­лей в обла­че­нии. Все было ново, все пора­жало. Тут мама почув­ство­вала, что ее тол­кают снизу. Она даже забыла на секунду, что с ней Катя.

— Ну, мама же, что ты!

— Мама, я при­ча­щусь пойду, можно, а?

Катя спро­сила громко, несколько ста­ру­шек рядом обер­ну­лись; у мамы покрас­нели уши, она не знала, что ска­зать. А Катя уже про­би­ра­лась впе­ред. У мамы сердце заще­мило, снова внутри как-то непри­вычно стало, засты­ди­лась она. Однако поздно: Катя была у Чаши.

— Да не в суд или во осуж­де­ние будет мне при­ча­ще­ние Свя­тых Твоих Тайн, Гос­поди, но во исце­ле­ние души и тела, — закон­чил свя­щен­ник молитву. — При­част­ники, сде­лайте зем­ной поклон!

И мама уви­дела, как ее Катя про­тис­ну­лась к самой Чаше, встала на колени и голо­вой тюк в пол. Маме почти плохо стало. «Это уж совсем лиш­нее, слиш­ком уж…» Все осталь­ные, кроме детей, сто­я­щих впе­реди, не могли стать на колени: руку-то под­нять пере­кре­ститься трудно было — такая тес­нота. «А детей-то, детей-то как много, а моло­дых-то сколько. » Это мама уви­дела, сколько мам и пап ее воз­раста около детей сто­яли, и кре­сти­лись сами, и кла­ня­лись. Хор запел «Тело Хри­стово при­мите, Источ­ника бес­смерт­ного вкусите».

«Неужели и правда там Его Тело и Кровь? Да нет, не может быть». Если бы мама сле­дила сей­час за собой, она бы уди­ви­лась, навер­ное, что думала о Нем, как о Суще­ству­ю­щем. Но она смот­рела сей­час только на Катю. Катя сто­яла перед Чашей; руки — кре­стом на груди, рот открыт. И снова маме стало непри­ятно и стыдно. И так сильно, как не было еще с тех пор, как вошли сюда. Еще миг — и она бы рва­ну­лась к Кате: отта­щить, уве­сти, обру­гать и навеки запре­тить. Но в этот самый миг с длин­ной руч­кой ложка была уже у Кати во рту. «А ведь неги­ги­е­нично-то как», — про­нес­лось в мами­ной голове. Рядом сто­яла незна­ко­мая ста­рушка. Она вдруг повер­ну­лась к маме и сказала:

— Не бес­по­койся, милая, тыщу лет из одной лжицы при­ча­ща­ются. И боль­ные вся­кие есть, а как же! И ни один еще не зара­зился. И нико­гда не зара­зится. — Затем про­шеп­тала прямо в мамино ухо: — С Телом-то Хри­сто­вым и бес не стра­шен, а не то что зараза какая.

Мама была так пора­жена, что не знала, что отве­чать. «Наверно, все на моем лице напи­сано», — поду­мала она и посмот­рела на бабусю. Бабуся как бабуся, только глаза не такие немного, как у тех бабусь, кото­рые у их подъ­езда на лавоч­ках сидят, семечки луз­гают и про про­хо­жих суда­чат. А ино­гда и руга­ются, как пья­ные дядьки. «А эта бабуся тоже сидит у сво­его подъ­езда? Тоже пере­мы­вает косточки чужим? — спро­сила мама себя. И сама отве­тила: — А что, все может быть…» Но здесь — мама только сей­час это остро почув­ство­вала — все не такие, как там, на улице. Затем и при­хо­дят сюда, чтобы не такими быть.

Народ был весь серье­зен, сосре­до­то­чен. Мно­гие пла­кали, а неко­то­рые мягко улы­ба­лись… «Нет, не то, —поду­ма­лось маме, — они идут сюда за самым важ­ным в жизни!» — «Да неужели в этой Чаше может быть самое важ­ное в жизни?» — снова заго­во­рило мамино сомне­ние. «А что самое важ­ное в жизни?»… Вспом­нился вче­раш­ний страх, высту­жи­ва­ю­щий, уби­ва­ю­щий, когда на ум при­шло, что смерть хоть и за горами, однако никуда от нее не деться. Да и за горами ли? Кто это может знать? Умер же недавно в сосед­нем подъ­езде маль­чик, ровес­ник Кати. То, что она все­гда счи­тала очень важ­ным, — Катя, муж, работа, домаш­нее хозяй­ство, теле­ви­зора смот­ре­ние, книг чте­ние, раз­мыш­ле­ние и еще кое-что наби­ра­лось, — все это мгно­венно ста­но­ви­лось неваж­ным, пустя­ко­вым, когда рядом вста­вало слово «смерть». А в Чаше — «Источ­ника бес­смерт­ного вку­сите»! Как бы в это пове­рить. С каким тре­пе­том под­хо­дят к Чаше! Сколько радости.

Мимо мамы про­ше­ство­вала Катя. Она все еще дер­жала руки скре­щен­ными на груди.

— Запи­вать, — отве­тила Катя, — теп­лой водич­кой и просфорочкой.

— Иди-иди, милая, — ска­зала ей ста­рушка, что рядом с мамой сто­яла. — И ты иди, — под­толк­нула она маму, тоже запей, за дочку-то.

Мама пошла за Катей и уви­дела в глав­ном при­деле стол, а на нем чай­ник и блюдо с мелко наре­зан­ными хлеб­ными кусоч­ками. Вокруг сто­яла детвора, сосре­до­то­ченно пила из мед­ных чаше­чек. Катя к ним при­со­еди­ни­лась. Мама не стала запи­вать: начали под­хо­дить взрос­лые, и она застеснялась.

— Здрав­ствуйте, батюшка! — звонко поздо­ро­ва­лась Катя.

— А‑а, миленка, здрав­ствуй-здрав­ствуй! С при­ча­стием Свя­тых Тайн!

Мама уви­дела рядом с Катей высо­кого румя­ного свя­щен­ника с малень­кой бород­кой кли­ныш­ком. Лишь вни­ма­тельно вгля­дев­шись в него, можно было заме­тить, что он очень и очень стар.

Одет он был во все чер­ное, только епи­тра­хиль свер­кала раз­но­цвет­ными вышивками.

— А с кем же ты теперь ходишь? — спро­сил свя­щен­ник и нагнулся к Кате.

— С мамой?! — Свя­щен­ник так уди­вился, что у мамы опять уши покрас­нели. А он тихо, с улыб­кой при­ба­вил: — И слава Богу.

Он повер­нулся и, хотя вокруг много тол­пи­лось народу, сразу узнал ее, громко поздра­вил с празд­ни­ком и при­ча­стием дочери.

— Спа­сибо, — сму­щенно отве­тила мама.

— Надо отве­чать: «Спаси, Гос­поди», — гром­ким шепо­том под­ска­зала Катя. Этот шепот кру­гом был слы­шен, и мама совсем рас­те­ря­лась. Чтобы изба­виться от сму­ще­ния, сама того не ожи­дая, она пода­лась к свя­щен­нику, кото­рый уже уходил:

— Про­стите, я… можно у вас спросить?

— А… Вы что, меня зна­ете? — Ох, не то хотела спро­сить мама, но она сама не знала, чего хотела.

— Да, я вас знаю: мне про вас ваша матушка, покой­ница, на испо­веди рассказывала.

У мамы все лицо сде­ла­лось красным.

— И что же она вам гово­рила? Свя­щен­ник неожи­данно улыб­нулся, при­бли­зил лицо к мами­ному, при­ло­жил палец к губам и сказал:

— Тсс! Тайна исповеди.

Мама тоже улыб­ну­лась. Краска сму­ще­ния сошла с ее лица.

— Ска­жите… я вчера Еван­ге­лие читала…

— О, заме­ча­тельно! — Свя­щен­ник одоб­ри­тельно поки­вал головой.

— Почему бла­женны нищие духом, за что им бла­жен­ство? — Мама гово­рила полу­ше­по­том и хотела, чтобы и свя­щен­ник ей тоже тихо отве­тил, а он заго­во­рил так, что слы­шали все кругом:

— За сми­ре­ние. За то, что не гор­дятся, не воз­но­сятся умом. За то, что всю муд­рость свою за ничто почи­тают перед пре­муд­ро­стью Божией.

— Так они, зна­чит, не нищие, а только счи­тают себя нищими?

— А всем сми­рен­ным Бог в пере­из­бытке бла­го­дать дает. Все свя­тые были нищие духом, а какие чудеса име­нем Божиим тво­рили! — Свя­щен­ник гово­рил громко и плавно пово­дил руками.

Очень сму­щало маму, что и дру­гие слушают.

— Батюшка, — вдруг заго­во­рила Катя, — а мне сего­дня бабушка явля­лась, она уже через мытар­ства прошла.

— Да? — Свя­щен­ник накло­нился и погла­дил Катю по голове. — И слава Богу. А то ведь нынче-то веры ни у кого нет.

— Как? — уди­ви­лась мама. — Ведь здесь все верующие.

— Что вы! — вос­клик­нул свя­щен­ник. — Да какие же мы веру­ю­щие! Испо­ве­до­ваться тол­ком не умеем, грехи за грехи не почи­таем — что ж о вере гово­рить! Сами-то, поди, впер­вые в храме?

Ох, как же не любила мама быть цен­тром вни­ма­ния! Ох, как неудобно ей было!

— Да, — выда­вила она из себя, гото­вая уже схва­тить Катю и убежать.

— Это хорошо, — неожи­данно лас­ково ска­зал священник.

— Да-да, хорошо! — заки­вали сзади ста­рушки. — Моло­дая какая. И дите привела!

Мама сто­яла застыв­шая, сты­дясь взгляд пере­ве­сти, и оттого смот­рела прямо в глаза свя­щен­нику. А тот продолжал:

— Бла­го­ве­ще­ние Пре­свя­той Бого­ро­дицы, знать, и вас кос­ну­лось! Дай Бог, дай Бог. Не испо­ве­до­ва­лись еще ни разу?

Мама замо­тала голо­вой отрицательно.

— Да что вы, батюшка, — вме­ша­лась опять Катя, — мама меня еще вчера за Бога ругала.

«Бежать! Бежать! Позор! Чего при­пер­лась?» — так напом­нило маме о себе вче­раш­нее настро­е­ние, откуда-то опять налетевшее.

А батюшка строго так погро­зил паль­цем Кате:

— А ты — цыц! При­ча­сти­лась, а мать судить берешься! Ни-ни! Про­хо­дите сюда, — обра­тился он опять к маме. — Хотите, я вас поисповедую?

И все это вслух, громко. «Да что вы! Я про­сто так, любо­пыт­ства ради зашла! И ничего я не хочу. Я хочу только уйти! Не мучьте меня! Не позорьте!» — вот так задол­било по мами­ной голове ожив­шее вче­раш­нее настро­е­ние. Но то новое, что вошло в маму в храме, дер­жало ее крепко на месте и отбило атаки этих про­те­стов, кото­рые так и оста­лись внутри.

Мама пожала пле­чами и ничего не сказала.

— Про­хо­дите, про­хо­дите сюда, — уже властно ска­зал отец Василий.

— Иди-иди, милая, не бойся, очи­стись, — под­толк­нула ее сзади какая-то старушка.

Нетвер­дыми шагами мама пошла за ним. «Куда? Опом­нись! У тебя ведь выс­шее обра­зо­ва­ние! Не позорься! Все это чепуха! Пусть без­гра­мот­ные ста­рухи испо­ве­ду­ются! Ты инженер!»

Катя, словно чув­ствуя, что с мамой про­ис­хо­дит, молча замерла сзади, закрестилась.

— Идите сюда, — в самые глаза гля­дел отец Васи­лий, бура­вил сво­ими, почти немигающими.

Дер­га­ние внутри нее пре­кра­ти­лось, колы­ха­лось только немного. То новое, что в ней появи­лось, гово­рило ей: «Это хорошо, что ты поняла, что сюда люди за самым важ­ным при­хо­дят. Это ты поняла, когда со сто­роны на них смот­рела. Теперь оку­найся в это сама. Познай на себе, а не со сто­роны. А эту ник­чем­ную чепуху, стес­ни­тель­ность дурац­кую, сбрось с себя! Не стес­няйся людей».

Отец Васи­лий и мама подо­шли к ико­но­стасу, под­ня­лись на малень­кую сту­пе­нечку и ока­за­лись перед ико­ной Иисуса Христа.

— Я не буду вас спра­ши­вать, верите ли вы в Бога, потому что знаю, что вы отве­тите. Вы отве­тите — нет. Не так ли? — Мама утвер­ди­тельно кив­нула голо­вой. — Но ведь и я — я же тоже неверующий.

Мама вски­нула глаза и чуть было не вскрик­нула: «Как?!»

Отец Васи­лий раз­вел руками:

— «Вера без дел мертва» — так гово­рит Гос­подь. А раз мертва, зна­чит, нет ее. А дел у меня бого­угод­ных ника­ких нет. Кре­ститься да поклоны класть – это дело при­вычки. А при­вык­нуть можно и за ухом чесать. Вера тут вовсе ни при чем. Итак, — голос отца Васи­лия стал стро­гим, вели­че­ствен­ным, — во вра­чеб­ницу ты при­шла, не убойся, не усты­дись, не скрой ничего от меня: сугу­бый грех будешь иметь. Изле­читься надо. Хри­стос неви­димо стоит перед нами. Да-да, Сам Хри­стос, не образ Его, не рису­нок, а Сам Он, Живой и Взыс­ку­ю­щий. Се, икона Его пред нами. Я же только сви­де­тель. Я, недо­стой­ный иерей, вла­стью, мне дан­ной руко­по­ло­же­нием, буду при­ни­мать и от имени Бога про­щать твои грехи. А теперь — Гос­поду помолимся.

Отец Васи­лий повер­нулся лицом к ико­но­стасу и про­чел несколько молитв, кото­рые мама совсем не поняла. Она и не ста­ра­лась понять, она их не слу­шала, она со стра­хом думала, что сей­час ей надо будет рас­кры­вать душу перед незна­ко­мым чело­ве­ком. «Не смеши людей! Нелепо! Все это бес­смыс­лица, недо­стой­ная обра­зо­ван­ного чело­века! Нет Бога! Опом­нись! Уйди отсюда на чистый воз­дух ». Это все та же сила настой­чиво гнала маму вон. Мама заме­та­лась, даже вспо­тела, но оста­лась на месте.

— Ну, теперь говори ты. Все-все выкла­ды­вай. — Отец Васи­лий повер­нулся к маме.

Все ее чув­ства, все душев­ные силы были напря­жены до пре­дела. Горячо обжи­гает гор­нило очи­ще­ния. Отец Васи­лий мягко кос­нулся ее руки и доб­рым шепо­том сказал:

— Да я, — мама пожала пле­чами, — я не знаю, что гово­рить. Я, в общем, не грешу…

— У‑у! В этих-то сло­вах одних, моя милая, про­пасть греха. Да мы шага не можем сде­лать, вздох­нуть не можем, чтоб не согре­шить. Вот ты, когда в храм под­ни­ма­лась, нищих видела? — Мама кив­нула. — А не поду­мала хоть про одного: «Ему бы рабо­тать вовсю, а он с про­тя­ну­той рукой стоит», а?

Мама опять кив­нула. Думала, и именно в таких сло­вах даже.

— Вот видишь! В одной этой мысли — грехи осуж­де­ния, жад­но­сти и неми­ло­сер­дия. А сколько таких мыс­лей на дню бывает! Наблю­дай за собой. И дела твои, думаю, не лучше. — Отец Васи­лий посмот­рел на маму и понял, что сей­час не извлечь из ее души пока­ян­ных слез, и ска­зал: — Я буду пере­чис­лять все грехи, какие есть в мире, а ты повто­ряй с сокру­ше­нием: «Грешна». Согре­шила раба Божия … — начал отец Васи­лий, — неверием.

— Грешна, — мама ска­зала это так твердо, что сама не ожидала.

— Памя­то­зло­бием, непо­слу­ша­нием, непо­чте­нием к роди­те­лям, несо­блю­де­нием постов, сквер­но­при­быт­че­ством, мше­ло­им­ством, неправдоглаголанием…

Мед­ленно пере­чис­лял отец Васи­лий. Мама маши­нально и моно­тонно про­из­но­сила: «Грешна… грешна». С пре­ве­ли­ким тру­дом дава­лись ей эти слова. Мысль ее задер­жа­лась на сквер­но­при­быт­че­стве. «Воров­ство, навер­ное, — поду­мала мама. — Ну уж нет, нико­гда не воро­вала!» И сразу же ей вспом­ни­лась пре­мия на работе за… говоря попро­сту, ни за что оформ­лен­ная началь­ством к вос­торгу под­чи­нен­ных. Украла? Но ведь не пла­тят же честно за чест­ную работу! Всем изво­ра­чи­ваться при­хо­дится! Мама подо­са­до­вала даже на Божии запо­веди, в кото­рых — ну ника­ких лазеек! Не укради — и все тут! Даже у вора не укради.

Она все же, слава Богу, поду­мала, что такое доса­до­ва­ние невесть куда заве­сти может, и пере­стала себя оправ­ды­вать. Вопреки гал­дя­щей своре выкри­ков вроде: «Позор! Инже­нер! Как не стыдно!» — кото­рые так и не отсту­пали, мама стала застав­лять себя тверже и громче гово­рить: «Грешна», — и не слу­шать ни выкри­ков внут­рен­них, ни нашеп­ты­ва­ний, что не грешна-де.

Кон­чил пере­чис­лять грехи отец Василий.

— Иди сюда. Нагни голову.

И мама очу­ти­лась в тем­ноте: это отец Васи­лий накрыл ее голову епи­тра­хи­лью и поло­жил на нее руку. Мама гля­дела в пол и ни о чем не думала, не могла на чем-либо сосре­до­то­читься. Что гово­рил отец Васи­лий, она не слы­шала. А гово­рил он, что вла­стью, ему дан­ной, он про­щает ее грехи.

Отец Васи­лий снял епи­тра­хиль. Улыбнулся.

— Иди, целуй крест и Еван­ге­лие, — и он ука­зал на ана­лой, где они лежали рядом. Мама подо­шла к ана­лою и замерла. Сколько губ дотра­ги­ва­лось до этого кре­ста! Чуть было «фи» не ска­зала. Лик рас­пя­того Спа­си­теля на кре­сте был очень выра­зи­те­лен. Мама вгля­де­лась. «Ну, уж раз столько про­шла, — поду­ма­лось ей, — при­дется себя заста­вить». И вдруг вырва­лось у нее, неча­янно вырвалось:

— Гос­поди, помоги, — и губы ее кос­ну­лись Хри­сто­вых коленей.

Рез­кий холод от сталь­ного кре­ста уко­лол губы. И мама почув­ство­вала, что выкрики вся­кие больше ни в ней, ни около не кру­жатся. Нет их.

— А теперь — туда, туда иди, — ука­зал отец Васи­лий на малый при­дел. — Причащайся.

— Но ведь, гово­рят, поститься надо…

— Иди, тебе говорю. Я разрешаю.

Пона­чалу маме было очень непри­вычно его тыка­нье, но сей­час она не заме­тила его.

А в малом при­деле при­ча­ща­лись уже послед­ние. Катя схва­тила маму за руку и потащила.

— Погоди, погоди, — зале­пе­тала мама. Вот теперь ноги ее уже совер­шенно не слу­ша­лись, хотя ни стыд, ни сму­ще­ние не мучили больше. Про­сто ноги не шли и все.

Арку они все-таки мино­вали, и маме пока­за­лось, что все как один смот­рят только на нее. А так и было. Она одна оста­лась, все осталь­ные при­ча­сти­лись. Лицо у нее было и рас­те­рян­ным, и испу­ган­ным. «Может быть, не надо, а?» — так ска­зали бы ее глаза, если б они умели гово­рить. А Катя теперь уже сзади под­тал­ки­вала маму. Только что делать, если ноги не идут? Бело­бо­ро­дый свя­щен­ник в упор смот­рел на маму и тер­пе­ливо ждал.

— Ну, сме­лее, сме­лее, — под­бод­рила маму одна ста­рушка из хора и улыбнулась.

«Вот оно, самое страш­ное», — вих­рем про­нес­лось в мами­ной голове. Нако­нец она была у Чаши.

— Ваше имя? — спро­сил священник…

Рот мама открыла сама, руки ей помогла скре­стить Катя. Мама закрыла глаза. «Уми­раю», — новая неле­пость про­нес­лась в голове. Она почув­ство­вала во рту вкус­ное и слад­кое. «Во остав­ле­ние гре­хов и в жизнь веч­ную», — дале­ким-дале­ким пока­зался голос свя­щен­ника… И мама очну­лась. Краем глаза она заме­тила в про­еме арки зевак, кото­рые смот­рели именно на нее. Ино­странцы! Она хотела уже опу­стить голову и, ни на кого не глядя, нако­нец убе­жать. И вдруг что-то (да-да, мой чита­тель, про­сти в кото­рый раз!) выпря­мило ее. «Да неважно все это!» — ска­зало ей что- то внутри. Она вдруг, для самой себя неожи­данно, пере­кре­сти­лась. Да, по всем пра­ви­лам. Под­няла голову и сте­пенно дви­ну­лась в арку. Ино­странцы рас­сту­пи­лись. А Катя едва «ура» не закри­чала. Мама запи­вала, когда подо­шел отец Василий.

— Поздрав­ляю, — ска­зал он. — Сего­дня у вас вели­кий день. Бере­гите бла­го­дать. Она тру­дом дается, а нера­ди­во­стью теряется.

Маму била дрожь, кото­рую она никак не могла унять. А Катя — та даже при­пля­сы­вала от радости.

— Батюшка, а у нас, зна­ете, что дома есть?

И Катя выло­жила все отцу Васи­лию — про зер­кало и про очки. Тот выслу­шал очень вни­ма­тельно и спро­сил у мамы:

— Что? Все в самом деле так?

Дрожь у мамы про­шла. Ей было тепло и спокойно.

— Да, — ска­зала она, — все так.

— Вот бы погля­деть, — с прось­бой в голосе ска­зал отец Василий.

— А вы захо­дите. Только…

— Я пони­маю. Если я зайду, зайду в обыч­ной одежде. Надо же! Любо­пытно посмот­реть. У меня ваш адрес есть: покой­ница давала.

— Ну, мы пой­дем, а то мы с сумками…

— Идите, идите, — ска­зал отец Васи­лий. И дал им поце­ло­вать свой наперс­ный крест.

Ника­ких вих­рей, внут­рен­них воплей и заме­ша­тель­ства не было у мамы во время цело­ва­ния кре­ста. На паперти они раз­дали нищим почти всю мелочь, что у них была.

— М‑да, — ска­зала мама, когда они шли по липо­вой аллее.

— Ин-те-рес-нень-ко! — про­дол­жила Катя и рас­хо­хо­та­лась. И мама засмеялась.

— Втя­нула ты меня, Катька, в авантюру.

— Мама, — Катя оста­но­ви­лась, — не теряй бла­го­дать, слов пло­хих не говори. — Она не знала, что такое аван­тюра, но чув­ство­вала, что это что-то нехорошее.

— Не буду, — согла­си­лась мама. — Что делать-то теперь, а? Что отцу ска­жем? Не будем ему говорить?

— Давай не будем: мы же с бабуш­кой вам не гово­рили… Ничего!

— А может, «чего» ? Врать-то нехорошо!

Чуть-чуть не ска­зала мама, что Бог не велит. Хотела она сей­час при­сту­пить мыс­лями к себе, о себе порас­суж­дать и вообще, осмыс­лить как-то все. Ничего не полу­ча­лось. Ни о чем не дума­лось. Но лег­кость на душе была и спо­кой­ствие было. И совсем не вол­но­вало то, что вол­но­вало вчера. И не дума­лось, как и что они папе ска­жут. «Как будет!» — решила мама, когда они под­хо­дили к дому.

Около подъ­езда гонял на само­кате Вася.

— Мама, можно я до зав­трака погуляю?

Мама раз­ре­шила. Вася уви­дел Катю и напра­вил само­кат прямо на нее.

— Р‑раздавлю! — орал он. — Вперед.

Он мчался на Катю, не сво­ра­чи­вая. Катя поняла, что и не свер­нет, зада­вит в самом деле, и отскочила.

— Васьк… Вася, — попра­ви­лась Катя, — почему ты такой злой?

Вася в ответ засме­ялся и про­дол­жал кру­гами разъ­ез­жать, едва не заде­вая Катю. Была у Васи одна черта харак­тера, кото­рую ты, навер­ное, и в себе заме­чал, мой чита­тель. Это — жела­ние обо­звать, уни­зить чело­века, едва его уви­дев. Весьма любил Вася подраз­нить сверст­ника, над недо­стат­ком посме­яться. Само как-то из него это выска­ки­вало, без при­чины; он и не заду­мы­вался, отчего так. Ребята все время под­де­вали друг друга и очень ува­жали того, кто ост­рым сло­вом смог уко­лоть в самое боль­ное место. Над уко­ло­тым все сме­я­лись, а тот из кожи вон лез, чтоб ото­мстить достойно. И если уда­ва­лось — не было счаст­ли­вее его. В своей ком­па­нии Вася был вер­хо­вод — и по силе, и по острословию.

— Катька, хочешь пока­таться? — Вася оста­но­вился возле Кати.

— Хочу. Так ведь ты все равно не дашь, драз­нишься только.

— Съешь пятак! — И снова Вася залился хохотом.

«Дурак!» — едва не сорва­лось у Кати, однако сдер­жа­лась она. Вслух же сказала:

— Ух и хорош бы ты был в бабуш­ки­ном зеркале!

— В зер­кале нашем.

И Катя рас­ска­зала Васе про зеркало.

— Врешь! — вос­клик­нул Вася и даже само­кат бросил.

— И почему ты все­гда всем «врешь» говоришь?

— Потому что все врут. Папа гово­рит, надо врать, чтобы жить. Чем отли­ча­ется умный от глу­пого, зна­ешь? Умный врет прав­ди­вее и приятнее.

— Это тоже тебе папа говорил?

— Не мне. Это я под­слу­шал дома. Здо­рово сказано?

— Не в том дело, чтоб соврать смело, а в том, чтоб обма­нуть умело! — И опять зака­тился Вася сме­хом. — Ну, а что это баб­кино зер­кало так чудит?

— Во-пер­вых, не баб­кино, а бабуш­кино, а во-вто­рых, объ­яс­нила ж тебе: душу видит.

Вася имел при­вычку в пер­вый раз впол­уха слу­шать, что ему гово­рят, и только сей­час он попы­тался сооб­ра­зить, что же зер­кало видит.

— Ду-ушу? Ха-ха! Какую такую душу? И как это оно ее видит?

— Как — Одному Богу известно. А какую? Ясно какую — душу чело­ве­че­скую, кото­рая у каж­дого есть, кото­рую Бог при рож­де­нии дает.

— Чи-иво? Чи-иво такое?! Ха-ха-ха! Ну, ты даешь! Откуда ты Бога-то взяла?

— А кто ж, по-тво­ему, все сотво­рил? Откуда все взялось?

— Все! Земля, моря, леса, звери, люди!

— Как это откуда? Само все получилось.

— Ишь ты — само! Вон само­кат твой валя­ется, он сам собой под­ни­мется? Само­кат сам и то не может под­няться, а куда ж Земле самой получиться!

— Да ты что мне про само­кат! Земля сама… в кос­мосе… из части­чек слепилась.

— Ха-ха-ха! — Настал черед Кати сме­яться. Она пока­зала на рас­сы­пан­ные кир­пич­ные осколки. — Скажи, осколки эти сле­пятся сами, чтоб кир­пич получился?

А как же Земля, Земля? — Катя рас­пах­нула руки, пока­зы­вая, какая она огром­ная. — Как Земля сама сле­питься могла?!

Ска­зала Катя и глаза даже закрыла: так ее вдруг пере­пол­нило верой. Да-да, от своих слов ощу­тила шести­лет­няя Катя гран­ди­оз­ность Земли, Все­лен­ной, жизни, гран­ди­оз­ность и вели­чие их замысла и испол­не­ния. Да как же можно видеть и ощу­щать все это и про какое-то само­слеп­ле­ние бол­тать! «Само»! Да сам и суп не сва­рится! Видно, лицо у Кати изме­ни­лось. Вася посе­рьез­нел, потом изде­ва­тель­ски улыб­нулся и спросил:

— Так ты что, богомолка?

— У‑у! Бого­молка! Ха-ха!

— Ты пой­дешь в зер­кало смот­реться? — Нет, ни малей­шего вни­ма­ния не обра­тила Катя на насмешку.

— Пойду, — ска­зал Вася, насто­ро­жив­шись и сразу пре­кра­тив смех. Он не при­вык, что в ответ на насмешку не отве­чают тем же, — Правда, покажешь?

— Конечно, покажу. Пойдем.

А тем вре­ме­нем дома у Кати про­ис­хо­дило вот что.

— Что так долго? — спро­сил папа, когда мама вошла с сум­ками. Он уже проснулся, встал, но видно было, что чув­ство­вал себя плохо.

— Ты что такой сумрач­ный? — спро­сила в ответ мама. — От вина вче­раш­него плохо или в зер­кало уже смотрелся?

— И то, и дру­гое, — бурк­нул папа.

Посмот­рела она на мужа с любо­вью и лас­кою, как нико­гда еще не смот­рела, и жало­стью пере­пол­ни­лось ее сердце. «Какой он у меня непри­ка­ян­ный, — поду­мала мама, — бьется как рыба об лед, правду все ищет, суе­тится, и не любит его никто, кроме нас с Катей. И на работе неудачи, и покоя в душе нет». Чуть не запла­кала мама от жало­сти к нему.

Она вздох­нула, поста­вила сумки и пошла к бабуш­ки­ному зер­калу. «О! А я еще кра­сива, — шут­ливо поду­мала про себя мама и попра­вила при­ческу. — И даже очень!» Мама раз­гла­дила щеки, свела губы тру­боч­кой, повер­ну­лась чуть боком, любу­ясь собой, и — застыла, ока­ме­нела сразу. Вот те на! А где же морда вче­раш­няя страш­ная? Ведь на нее же шла посмот­реть! На попят­ную пошло, зер­кальце? Пере­стало чудить? Мама вгля­де­лась в себя вни­ма­тель­нее и нашла, что она все-таки кра­си­вее себя насто­я­щей. И кожа какая- то бле­стя­щая, чуть не све­тится… Дей­стви­тельно, писа­ная кра­са­вица сто­яла в зер­кале. Но мама знала, что не такая уж она кра­са­вица. Или теперь зер­кало, наобо­рот, стало некра­си­вое в кра­си­вое превращать?

— Костя, поди-ка сюда, — позвала мама.

— Да не пойду я, нагля­делся уже. Пусть дядя Леша раз­би­ра­ется, что про­ис­хо­дит. Давай лучше завтракать.

— Но ты все-таки подойди, — наста­и­вала мама.

Он подо­шел и встал рядом. Страш­ная обра­зина рядом с мами­ным лицом в зер­кале скор­чила удив­ле­ние и от этого стала еще отвратительнее.

— Это ты? — спро­сила обра­зина в зер­кале мамино пре­крас­ное лицо.

— Да, я, — отве­тила мама.

Она не испы­ты­вала страха перед этой ужас­ной мор­дой, но ей больно очень стало смот­реть на мужа в зер­кале, и она повер­ну­лась к нему настоящему.

— Ну, как ты меня находишь?

Он тоже повер­нулся к маме, потом снова посмот­рел в зеркало.

— Ты в зер­кале пре­крас­нее Несме­яны! Что слу­чи­лось? Нет, не могу я смот­реть на себя. — Отойдя от зер­кала, он как зача­ро­ван­ный стал любо­ваться ее отражением.

А мама сто­яла и думала. «Ведь и испо­ве­до­ва­лась плохо, да и вообще…» — Мама вдруг почув­ство­вала в себе столько скверны, что даже смор­щи­лась. Вот же милость Свыше: за малое уси­лие — такой кра­со­той дарят. Она твердо теперь была убеж­дена, что зер­кало это — вроде вра­зум­ле­ния им всем, вроде под­сказки. Мама почув­ство­вала опять наплыв вся­ких сомне­ний и насме­шек, но внут­ренне напряг­лась и не пустила их в душу к себе. Мысли в голове кру­жи­лись, порядка в них не было, и душев­ный мир под­та­чи­вался немного преж­ним опы­том жизни. Попро­буй разо­рви-ка с ним сразу! Это ведь не пальто ски­нуть. И как и что дальше будет, неиз­вестно. Но новь сего­дняш­него утра посе­ли­лась в ней навеки. В это мама верила.

Мама ото­шла от зер­кала и сказала:

— Так что все-таки это зна­чит, Мария?

— Ты спра­ши­ва­ешь, куда поде­ва­лась моя бесов­ская маска? Она При­ча­стия испу­га­лась и… исчезла. — Мама рассмеялась.

— Мы сего­дня с Кате­ри­ной в цер­ковь ходили и при­ча­ща­лись. Из Чаши Тела и Крови Хри­сто­вых причащались.

Папа на это ничего не ска­зал, но как изме­ни­лось его лицо. Я опи­сать не смогу: много слиш­ком слов на это бы ушло. Глаза его воз­му­щенно кри­чали: «Как?!» При­чем вопро­си­тель­ных и вос­кли­ца­тель­ных зна­ков можно и сотню поста­вить, и все мало будет.

Нако­нец папа очнулся.

— Ин-те-рес-нень-ко, — с улыб­кой закон­чила за него мама.

Тут бы и папе рас­сме­яться — и делу конец, но он нахму­рился и рас­сви­ре­пел окончательно.

— По сто­пам тещи пошла?! На «рынок» по вос­кре­се­ньям ходить?!

Папа начал бес­связно орать и бегать. Мама сто­яла, его не слу­шала, смот­рела прямо перед собой и изредка вздыхала.

Закон­чил папа тем, что пообе­щал запре­тить им выхо­дить на улицу и даже вообще общаться:

— Попов­щины в моем доме не будет!

— Ты иди сей­час на себя в зер­кало посмотри!

— Нечего мне смот­реть! — кри­чал папа. — Я его вообще рас­шибу! Да, вот сей­час пойду и расшибу!

Папа схва­тил лыж­ную палку, сто­я­щую в углу, и бро­сился в бабуш­кину ком­нату. Мама — за ним. Папа под­ско­чил к зер­калу, раз­мах­нулся и… замер. Мама под­бе­жала к нему, схва­ти­лась за палку и вскрик­нула даже, когда взгляд на зер­кало упал. Над страш­ной мор­дой мужа воз­вы­ша­лась, кача­ясь на дру­гой, более длин­ной шее, вто­рая страш­ная морда, ужас­нее пер­вой в тысячу раз. Пер­вая морда изоб­ра­жала потря­се­ние, удив­ле­ние, а вто­рая кача­лась с жут­ким рав­но­ду­шием, изредка посме­и­ва­ясь. И что это было за посме­и­ва­ние. Мама отняла у папы палку и пока­чала головой.

— Вто­рая, — ска­зал папа.

Новая кача­ю­ща­яся голова без­звучно оскла­би­лась в отражении.

Маму пере­дер­нуло, и она выско­чила из ком­наты, не выпус­кая из рук палку. Сле­дом вышел папа. Оша­ра­шен­но­сти от виде­ния не было больше на его нор­маль­ном лице. Он оста­но­вился, глядя на маму в упор.

— А мне пле­вать, — с вызо­вом ска­зал он. — Да-да! Почему это я дол­жен дове­рять этим стек­лам?! Бред! Гал­лю­ци­на­ции! Почему это я дол­жен обра­щать на них внимание?

— Потому что, Костя, когда ты смот­ришь на них, ты так не думаешь.

— А я никак не хочу думать!

— Но как-то все-таки надо это объ­яс­нить. Лешино объ­яс­не­ние тебя не устра­и­вает; то, что меня оно снова чело­ве­ком, а не бесом пока­зы­вает, тебя не устраивает…

— Это как раз меня устраивает.

— Но ведь я в зер­кале сама собой стала только от Причастия!

— Да чепуха это! Ты же обра­зо­ван­ный чело­век! Может быть, это ино­пла­не­тяне шутят. Так и то вернее.

— Ну вот, вся твоя обра­зо­ван­ность в этом. Гос­пода Бога, Кото­рый рядом и дела Кото­рого — вот они, — Его нету. А какие-то ино­пла­не­тяне, о кото­рых никто ничего не знает, — те, ока­зы­ва­ется, суще­ствуют, да еще и все­мо­гущи. По-моему, так рас­суж­дать — и есть чепуха.

Уди­ви­лась мама своим сло­вам, осо­бенно про Бога.

— Будь же ты логич­ным, — закон­чила она.

Упо­ми­на­ние про логику при­тор­мо­зило папин ино­пла­не­тян­ский пыл. Логику папа ува­жал. По край­ней мере так ему казалось.

Логика, доложу я тебе, мой чита­тель, это пре­лю­бо­пыт­ная наука. И очень пра­виль­ная, и очень инте­рес­ная. Тот, кто рас­суж­дает логи­че­ски, рас­суж­дает правильно.

Это вот что значит.

Число «три», гово­рят тебе, больше числа «один», а число «четыре» больше числа «три». Ага! — рас­суж­да­ешь ты. Число «четыре», зна­чит, больше числа «один». Коли ты так отве­тил, то ты рас­суж­дал логи­че­ски. Наука логика тебе тут пови­но­ва­лась. Еще при­мер. Тебе гово­рят: «Рыба должна обя­за­тельно уметь пла­вать». Еще гово­рят. «Кро­лик пла­вать не умеет». И спра­ши­вают: «Кро­лик — это рыба или нет?» Ты, конечно, отве­ча­ешь: «Нет, потому что он не умеет пла­вать». Про­тив логики не пой­дешь, как ни крути. И если кто-то упи­ра­ется и гово­рит, что кро­лик — это рыба, потому что… да без вся­ких «потому что» — рыба, и все тут, — то что можно ска­зать про этого чело­века? Одно из двух можно про него ска­зать: или он ненор­маль­ный, или шель­мует — уж очень ему хочется, чтоб кро­лик рыбой был, вопреки рассудку.

И мама смело на такое шель­мо­ва­ние муж­нино ука­зы­вала, когда при­зы­вала его быть логич­ным. Отка­зы­вался он быть логич­ным, коли, глядя на свою бесов­скую башку, надо было Бога вспом­нить. У взрос­лых, кон­чив­ших два инсти­тута, это назы­ва­ется «отста­и­вать мате­ри­а­ли­сти­че­ский взгляд на вещи».

Слово «мате­ри­а­ли­сти­че­ский» ты вполне можешь про­чи­тать по сло­гам. Я сам его так читаю. Давай-ка еще чуть-чуть отвле­чемся и посмот­рим на это слово поближе. Поверь, мне самому не слиш­ком это при­ятно, но должны же мы, нако­нец, понять, почему папу так закру­тило! Так вот, есть люди, кото­рые назы­вают себя ма-те-ри-а-ли-ста-ми. Уф! Они гово­рят, что все, что мы видим, щупаем, нюхаем и слы­шим, — все это «ма-те-рия». Не та мате­рия, из кото­рой твоя одежда сшита. «Мате­ри­аль­ный» — это у них общее назва­ние того, из чего весь мир состоит, вроде как «дере­вян­ный» — общее назва­ние для стола, стула, табу­ретки и гар­де­роба. Ну, да Бог бы с ними, если б они этим довольны были. Но они гово­рят так: «Мате­рия была все­гда и будет вечно» (точно изме­рили неиз­ме­ри­мое). Но они еще гово­рят: «Она (мате­рия, конечно) само­раз­ви­ва­ется». Это суп-то, ока­зы­ва­ется, когда его хозяйка на огонь ста­вит, — само­раз­ви­ва­ется. И бревно, гни­ю­щее в лесу, — тоже само­раз­ви­ва­ется. Только вот с чего бы это мерт­вой мате­рии само­раз­ви­ваться начать? Суп-то есть кому на огонь поста­вить. Но самое-раз­са­мое у них вот что: созна­ние (то есть разум­ная сила души нашей), ока­зы­ва­ется, полу­чи­лось из мате­рии, из мерт­вых вещей, зна­чит. «Мате­рия, — гово­рят они, — пер­вична, а идея, мысль — вто­ричны». Вроде как сна­чала был стол, а потом уже — идея сто­ляра этот стол сде­лать. Суп-де сва­рился прежде, чем хозяйка заду­мала идти в мага­зин, про­дукты для него поку­пать. Или домик, на бумаге нари­со­ван­ный (тоже мате­рия), сна­чала уже был (откуда?!), а потом ты заду­мал его нари­со­вать! Умора.

Вряд ли после этого отступ­ле­ния-раз­бора ты понял, почему это папу закру­тило. Но я тоже пока этого не понимаю.

Итак, чуть только поохла­дился папин пыл, раз­дался зво­нок в дверь. Это при­шли Катя с Васей. Не хоте­лось роди­те­лям сей­час ника­ких Кати­ных гостей, но что делать — не выго­нять же! Когда папа узнал, что Вася при­шел в зер­кало гля­деться, то воскликнул:

— Ин-те-рес-нень-ко! У нас что — ком­ната смеха, ком­ната кри­вых зер­кал?! Теперь к нам вся улица повалит?!

Мама тоже была недо­вольна. Но Катя сказала:

— А что такого? Пусть люди полю­бу­ются на себя, какие они есть. А вся улица не повалит.

— Еще как пова­лит! — воз­ра­зила мама. — Ты, Вася, посмотри, раз уж при­шел, но, пожа­луй­ста, никому не говори.

Когда Вася гля­нул на себя, то сна­чала, конечно, обо­млел, а потом рас­хо­хо­тался. Он кор­чил страш­ному сво­ему изоб­ра­же­нию рожи, оно в ответ отве­чало такими, что Катя смот­реть не могла, а Вася сме­ялся еще больше.

— Вась, а ты кре­ще­ный? — тихо спро­сила Катя.

Вася сквозь смех ответил:

— Не‑а, а зачем? Меня одна­жды бабка взяла в цер­ковь, так ее папка из дому выгнал.

Тут Катя подо­шла и встала рядом с Васей. Вид пре­крас­ного, свер­ка­ю­щего белиз­ной и лег­ким румян­цем лица Кати оше­ло­мил сорванца. Смех застрял в его горле.

— А ты. А чего это ты такая?! — только и нашелся спро­сить Вася.

— А того, что я кре­ще­ная и сего­дня при­ча­ща­лась Тела и Крови Христовых.

— Чего? — выта­ра­щил глаза Вася.

Катя только рукой мах­нула, ничего не ска­зав. Она вни­ма­тельно смот­рела на себя и улы­ба­лась. В двери воз­ник папа.

— Папа, а пом­нишь, я вчера какая серая была?

Папа ничего не отве­тил. Он смот­рел на две фигурки в зер­кале, одна из кото­рых вен­ча­лась мор­дой похлеще еще, чем у него, а вто­рая — ликом-загляденьем.

— Ладно, Вася, хва­тит, — ска­зал папа, опу­стив голову. — Катя еще не завтракала.

— А что ж это за зер­кало, дядь Кость, а? — спро­сил Вася.

— Да ч… бы его брал, это зер­кало! — В серд­цах вос­клик­нул папа. — Откуда я знаю?!

Вася ворвался домой так, будто за ним раз­бой­ники гна­лись. Сбив­чиво, вос­тор­женно рас­ска­зал он роди­те­лям о таин­ствен­ном зер­кале, добавив:

— И, гово­рят, очки еще есть!

Васи­лий Ива­но­вич, отец Васи, сказал:

— Чепуха, — и взялся снова за газету.

Анна Пав­ловна, Васина мама, сказала:

— Вася, этого же не может быть, тут что- то не то.

— Да ну вас! — зло вскри­чал Вася, снова убе­гая на улицу. — Схо­дите и посмот­рите, — и убежал.

— Может, схо­дим? — спро­сил Васи­лий Ива­но­вич Анну Павловну.

Та пожала пле­чами, что озна­чало: «Пожа­луй, сходим».

Только Катино семей­ство зав­тра­кать село — звонок.

Уви­дев на пороге Васи­ных роди­те­лей, папа со зло­сти вилку бросил.

— При­вет, — ска­зал Васи­лий Иванович.

—При­вет, — ска­зал папа и молча ука­зал на бабуш­кину ком­нату. С Васи­лием Ива­но­ви­чем они были при­я­тели, и можно было обой­тись без церемоний.

— Мне тут мой отрок такого наплел… — начал Васи­лий Иванович.

— И ничего не наплел, — воз­ра­зила Катя. — Идите и смот­рите сами.

Васи­лий Ива­но­вич и Анна Пав­ловна погля­де­лись в обык­но­вен­ное зер­кало в при­хо­жей и пошли. Все Катино семей­ство — за ними.

— Вы сна­чала закройте глаза, — ска­зала Катя, — я вас про­веду, а когда скажу, откроете.

— Ладно, — со смеш­ками согла­си­лись Васины родители.

— Откры­вайте, — ско­ман­до­вала Катя.

— Вр-р-я‑я! — раз­да­лись одно­вре­менно муж­ской рев и жен­ский визг. Воедино сли­тые, они зву­чали очень страшно. Все дальше было так же, как и вчера с Кати­ными роди­те­лями. Кон­чи­лось ощу­пы­ва­нием зер­кала и гри­ма­сами под смешки. Подо­шла мама и встала рядом, и Катя сде­лала то же самое.

Анна Пав­ловна не уди­ви­лась, а почти воз­му­ти­лась, что Катя с мамой не такие, как они с Васи­лием Ивановичем.

— А ты, Костя? — спро­сила папу Анна Павловна.

— А я такой же, как вы; насмот­релся уже, — отве­чал ей папа.

— Мария, почему ты такая кра­си­вая?! — вос­клик­нула Анна Павловна.

Мама улыб­ну­лась, но отве­тила за нее Катя:

— А мы при­ча­ща­лись сего­дня в церкви.

Анна Пав­ловна и Васи­лий Ива­но­вич ока­ме­нели и даже про свои отра­же­ния забыли. Васи­лий Ива­но­вич снял очки и уперся взгля­дом в маму, будто в теле­ви­зор, когда по нему хок­кей идет, а его команда проигрывает.

— Ты это серьезно? — спро­сил он.

— Вполне, — отве­тила мама. Она про­дол­жала так же улыбаться.

— Зачем тебе это нужно?! Ты что, с ума сошла?! — допы­ты­вался Васи­лий Иванович.

— А затем нужно, — отве­тила мама, — чтобы морды такой не иметь.

— Погоди, — пере­бил Васи­лий Ива­но­вич (он словно забыл про зер­кало), — ты что, в Бога веришь?

Час назад еще мама отве­чала отцу Васи­лию, что нет. Спроси он ее сей­час в упор о том же, пожа­луй, отве­тила бы так же. Того, что гово­рил о вере отец Васи­лий, не было в ней. Но, глядя в злые глаза Васи­лия Ива­но­вича, она твердо ответила:

— Конечно, верю. — И, обра­тясь к Анне Пав­ловне, ска­зала только ей: — А до При­ча­стия я в зер­кале была страш­нее вас.

— Да ну! — пора­зи­лась Анна Пав­ловна. Это ей было очень инте­ресно. Но Васи­лий Ива­но­вич вол­ком посмот­рел на нее, и она потупилась.

— И вам надо Васю кре­стить. Беса из него выгнать, — подала голос Катя.

Этого Васи­лий Ива­но­вич стер­петь уже не мог.

— Пошли, — ска­зал он сквозь зубы жене.

Уже в две­рях он взял Кати­ного папу за локоть:

— Зай­мись серьезно семьей, Кон­стан­тин. Что за чепуха! Вы — и цер­ковь! Кому ска­зать — засмеют.

Папа, все еще злой на маму, на Катю, на покой­ницу бабушку, на зер­кало, на очки, на вче­раш­нее пиво невкус­ное, и сам думал, что засмеют, а то, может, что и похуже. Но неожи­данно отве­тил Васи­лию Ива­но­вичу так:

— Зай­мись лучше серьезно Васей, а то, неро­вен час, он со своей ком­па­нией дом подожжет.

Васи­лий Ива­но­вич выско­чил не попрощавшись.

Стран­ный чело­век Васи­лий Ива­но­вич. Силь­ный. Папа от всех зер­каль­ных чудес был все-таки в посто­ян­ном смя­те­нии и про морду свою в зер­кале не забы­вал. А Васи­лий Ива­но­вич, как только услы­шал слово «цер­ковь», забыл обо всем. Не мог он выне­сти рядом с собой никого, кто про цер­ковь гово­рит неругательно.

Папа снова сел за стол. Он был рав­но­ду­шен теперь ко всему и выгля­дел очень устав­шим, несмотря на утро.

— Теперь весь дом знать будет, — ска­зал он и при­нялся завтракать.

Да, папа ока­зался прав. Пер­вой при­шла ста­рушка с пер­вого этажа. Хорошо, хоть позав­тра­кать успели. Папа эту ста­рушку недо­люб­ли­вал. Она посто­янно кре­сти­лась — и на улице, когда шла или кого встре­чала. И в подъ­езде, и на лавочке. Но папа — это он точно знал — не из-за этого ее не любил. Сам, в общем, не знал, из-за чего.

Папа по-теат­раль­ному ей покло­нился и ука­зал на дверь бабуш­ки­ной ком­наты. Ничего у нее не спро­сил, ничего ей не сказал.

— Да уж про­хо­дите, — ска­зала мама.

Раз трид­цать пере­кре­сти­лась бабуська,

пока до зер­кала дошла. И как же она вскрик­нула, когда в зер­кало посмот­рела! Погромче, чем Васи­лий Ива­но­вич вме­сте с Анной Пав­лов­ной. Папа, кото­рый про­дол­жал сидеть за сто­лом, рассмеялся:

— Вот и перекрестилась!

Мама же помча­лась на помощь. Бабуся сидела на бабуш­ки­ной кро­вати, дер­жа­лась за сердце и вскрикивала:

— Ой, Гос­поди. Ой, Господи.

Страшна была бабуся в зеркале.

— Свят, свят, свят! Это кто же? — с ужа­сом спро­сила она.

— Это ты, бабуся, — отве­тила ей Катя.

Не успела мама отру­гать Катю за тыканье.

— Как я? — вскри­чала бабуся. — Бес это, а не я, — и она мах­нула у груди, изоб­ра­жая крест­ное знамение.

— А вот и вы! — вспом­нила Катя, как ко взрос­лым обра­ща­ются. — Наше зер­кало душу пока­зы­вает, кото­рую не видно.

— Да я сего­дня Свя­тые Тайны при­ни­мала, причащалась!

— Плохо, зна­чит, при­ча­ща­лись, — ска­зала Катя.

— Ты! — погро­зила бабуся Кате. — Ой, Гос­поди! Ох, харя! Ой, Гос­поди, помилуй!

— Или плохо испо­ве­до­ва­лись, — про­дол­жала Катя, — скрыли что-нибудь. Вот и полу­чи­лось — «в суд и осуждение».

— Ты еще учить будешь! Дво­еч­ница, небось. Ой, Господи!

— Я еще не учусь, — сооб­щила Катя и собра­лась уже надерзить.

Напро­тив зер­кала встала мама. Бабуська пере­стала ойкать и уста­ви­лась на мамино отра­же­ние. «Гляди, долю­бу­ешься!» — ска­зал маме голос внутри. Она с жало­стью посмот­рела на бабусю и отошла.

— Ой! — опять начала бабуся. — Ой! — и ее про­рвало: — Охаль­ники! Бесовы слуги! — И она помча­лась на выход, крутя рукой у груди. Гром­ким сме­хом про­во­дил ее папа.

— Ты что сме­ешься, папа? — спро­сила Катя.

— А то, что нечего на это серьезно смотреть.

— А на что надо серьезно смот­реть? — опять спро­сила Катя. — Бабушка гово­рила, что серьезно смот­реть надо на все.

— Вот я серьезно чув­ствую, что нам сего­дня житья не дадут, — ска­зал папа.

И, как будто в под­твер­жде­ние этого, опять зазво­нил звонок.

— Откры­вай! — ска­зал папа, он был какой-то нервно-весе­лый, но с неве­се­лыми гла­зами. — Откры­вай! Пус­кай чер­тей смотрят.

На этот раз заяви­лась целая ватага. При­вел ее Вася.

— Можно? — воз­буж­денно спро­сил он Катю.

— Валяй! — крик­нул папа. — Валяй, чер­те­нята, гла­зей на себя!

И опять засме­ялся. Мама обес­по­ко­енно на него посмот­рела. Ватага меж тем была уже у зер­кала. Ох и визг же, и шум начался! Всего их было шесть чело­век: четыре маль­чика и две девочки, все, как и Вася, уче­ники вто­рого класса. И двоих из них — маль­чика и девочку — зер­кало пока­зало не изуро­до­ван­ными, только серыми и чуть искаженными.

— Вот вы — кре­ще­ные, — объ­явила им Катя.

И, ока­за­лось, так оно и есть: их кре­стили совсем недавно, и бабушки строго-настрого запре­тили им об этом гово­рить. Зер­кало выдало. Эти двое рас­те­рянно смот­рели на себя и на виз­жа­щую чет­верку ребят, кото­рые с упо­е­нием кор­чили себе рожи и ржали. Про­сти, мой друг, я сам предо­сте­ре­гал тебя от упо­треб­ле­ния этого слова, если гово­ришь о чело­веке, но… не знаю, как еще ска­зать про их смех. Глав­ное, что их совсем не зани­мало, почему это у двоих из них не морды, а лица. Двое кре­ще­ных, точно очнув­шись вдруг, тоже стали насмеш­ни­чать. Кате это надо­ело, да и шумно стало в квар­тире — и она выпро­во­дила всех. Минут через два­дцать при­шел жилец со вто­рого этажа. Весь дом звал его про­сто Петей, хотя он был старше папы и мамы. Петя был отцом девочки, кото­рую зер­кало выдало как кре­ще­ную. Петя рабо­тал в тор­говле и зани­мался еще «кое- чем», как гово­рил Катин папа-прав­до­ис­ка­тель. Мама гово­рила про него про­сто: «Ворует». Бабушка тогда выска­зы­ва­лась так:

— Ворует? А вам-то что? — Папа при этом даже под­пры­ги­вал от воз­му­ще­ния: как «вам-то что»?! — Его грех. А вы лучше за собой сле­дите. Из сво­его глаза бревно выньте, нечего на сучки в чужих заглядывать.

Бабушка ино­гда бывала очень сурова с папой и мамой и ничего не боя­лась. Папа и мама тогда чув­ство­вали это и не спорили.

Петя зашел, посмот­рел вопро­си­тельно на папу. Папа молча пока­зал ему, куда идти. Ни крика, ни вос­кли­ца­ния не раз­да­лось из бабуш­ки­ной ком­наты. Папа поспе­шил к зер­калу: что за необыч­ная реак­ция? Петя каменно стоял перед зер­ка­лом и молча и сосре­до­то­ченно, как-то даже зага­дочно гля­дел на адское отро­дье, кото­рое в отра­же­нии смот­рело на него. Желез­ные нервы были у Пети. Или про­сто ему не инте­ресно, почему так пока­зы­вает зер­кало? Или нра­вится? Или науч­ные объ­яс­не­ния ищет, хотя это на Петю не похоже. Очень уди­ви­лась Катя, глядя на Петю насто­я­щего. От его отра­же­ния она даже рукой заго­ро­ди­лась: такой там стра­шила был. Постоял Петя, насмот­релся и ска­зал папе:

Папа открыл рот и мед­ленно проговорил:

— А зачем оно тебе?

Петя ухмыль­нулся: папа ему все­гда был сме­шон, ибо, по его мне­нию, мало смыс­лил в жизни. С папой можно было не церемониться:

— Пол­торы тысячи даю.

Папа посмот­рел на маму вопро­си­тельно. И мама зако­ле­ба­лась: «Да ну его, это зер­кало, с его мор­дами. Пол­торы тысячи все-таки». Катя почув­ство­вала настро­е­ние роди­те­лей и заявила:

— Мама, нельзя бабуш­кино зер­кало продавать.

Не могла мама почему-то пере­чить сего­дня Кате.

— Нет, Петя, — ска­зала она, — мы не будем его про­да­вать… пока…

Катя очень поняла эту малень­кую при­ста­вочку «пока» и уко­риз­ненно посмот­рела на маму.

— Добро, — ска­зал Петя. — Как наду­ма­ете — сообщите.

— Так ты за деньги, что ли, чер­тей пока­зы­вать будешь? — спро­сил папа.

Петя пре­зри­тельно и как-то зага­дочно улыб­нулся и ответил:

— Я из него мил­ли­оны себе сде­лаю. А вам оно все равно ни к чему. Да вы, я вижу, и пере­жи­ва­ете, в него глядя. — Петя на про­ща­ние оки­нул всех троих своим цеп­ким взгля­дом и удалился.

— Мама, мил­ли­оны чего дядя Петя сде­лает? Зеркал?

— Руб­лей, — ска­зал папа.

— А как? — очень уди­ви­лась Катя.

— А так, — ска­зал папа. — Этот Петя, к чему ни при­кос­нется, все в деньги превращает.

Зависть слы­ша­лась в папи­ном голосе. Непри­ятно было папе, что он, два инсти­тута окон­чив, рабо­тает, как рыба об лед бьется, а денег нет, даже сапоги маме купить не может. А Петя этот, ничего не окан­чи­вая, по пять­де­сят руб­лей в день на одну еду тратит.

— А он кол­дун? — спро­сила Катя. — Почему в его руках все в деньги превращается?

— Он не кол­дун — он вор, — зло ска­зал папа.

Он ска­зал это слиш­ком зло, не зву­чала в его сло­вах пол­ная правда. Когда в серд­цах гово­ришь и с зави­стью, нико­гда всей правды не ска­жешь. Весь двор гово­рил про Петю, что он тор­гаш и вор, но никто из гово­ря­щих за руку его не пой­мал. И Катя спросила:

— Папа, а ты видел, как он воровал?

— Нет, я не видел, — отве­тил он таким тоном, в кото­ром слы­ша­лось, что тут и видеть не надо, все и так ясно. «Не по зар­плате живет», — хотел еще ска­зать папа, но пере­ду­мал. Он почув­ство­вал, что Катя задала вопрос как-то слиш­ком серьезно и надо отве­тить ей так же. — Ну, пони­ма­ешь, — папа нагнулся и посмот­рел Кате в глаза, — это правда… — он запнулся, не зная, что добавить.

— А бабушка гово­рила, что правда про людей, кото­рую, не видя, как молву пере­да­ешь, в твоих устах ложью становится.

— О! Гляди, как изъ­яс­ня­лась наша бабуся — прямо про­фес­сор! — ска­зал папа с иронией.

Иро­ния, мой доро­гой чита­тель, — это та же усмешка, только злее, и она озна­чает, что чело­век, с иро­нией гово­ря­щий, думает совсем не так, как гово­рит. Если такой тебе ска­жет, что ты умен, это озна­чает, что, по его мне­нию, ты глуп.

— Папа, а пачку белой бумаги, кото­рую ты с работы при­нес, ты тоже украл?

«Да это мое, недо­пла­чен­ное! — хотел вос­клик­нуть папа. — А потом, что ж срав­ни­вать: пачка бумаги раз в месяц и пол­ные неподъ­ем­ные сумки, что каж­дый день тас­кает Петя!» Но почему-то хмык­нул только и признался:

— А потому, что такой бумаги не купишь, а она мне нужна. Что тебе еще на этот счет бабушка говорила?

Этот непри­ят­ный раз­го­вор пре­рвал звонок.

На сей раз при­шла Катина подружка Таня. Заме­ча­тельна она была тем, что имела талант рисо­ва­ния и лучше всего у нее полу­ча­лись бесы, или, как она их назы­вала, чер­тики. Чер­ти­ками она изри­со­вала все, что только можно было. Напри­мер, вся асфаль­то­вая пло­щадка перед домом была испещ­рена Тани­ными чертиками.

— А‑а! — засме­ялся папа, уви­дев Таню. — Иди полю­буйся, как они живьем выглядят.

Секунд десять Таня смот­рела непо­движно на свое страш­ное изоб­ра­же­ние, да как закри­чит! И как закри­чала вне­запно, так и смолкла, обо­рвав крик, и дальше про­дол­жала смот­реть… Потом ото­шла, пора­жен­ная, и запла­кала навзрыд, уткнула личико в ладони. Мама бро­си­лась успо­ка­и­вать Таню.

— Ой, как страшно, — шеп­тала Таня. — Почему вме­сто лица у меня он, а?

— Успо­койся, — гла­дила ее по голове мама. — Это так, обман зре­ния. — Сма­ло­душ­ни­чала мама, не выдер­жала такого плача.

— Что ты гово­ришь, мама? — почти что закри­чала Катя. — Это не обман зре­ния, а правда. Ты же сама знаешь.

Папа стоял в две­рях ком­наты, опер­шись на косяк, и вни­ма­тельно смот­рел на Таню. Она была пер­вым чело­ве­ком, кото­рый не вида беса устра­шился, а ужас­нулся тому, что вме­сто род­ного сво­его лица — бес, ужас­нулся, уви­дев себя — бесом.

— Таня, — спро­сил папа, — а разве тот, кото­рый в зер­кале, страш­ней тех, кото­рых ты рисуешь?

— Он живой, — всхли­пы­вая, отве­тила Таня. — Я нико­гда не думала, что он бывает живой. И не буду больше его рисо­вать. А ты тоже такая? — спро­сила она затем Катю.

— А ты встань вот сюда, — ска­зала ей мама, — чтобы себя не видеть, и посмотри на Катю.

— Ах ты! — вырвался у Тани воз­глас изум­ле­ния, когда она уви­дела отра­же­ние Кати. — Какая краси-ивая! Уй ты! А почему, а?

— А мы с мамой сего­дня при­ча­ща­лись в церкви.

— Что делали? В церкви?! А если я тоже… при… при­ча­щусь — такая же буду в твоем зеркале?

— Да. А ты крещеная?

— Не зна-аю, — про­тя­нула Таня и заду­ма­лась. Это слово она слы­шала где-то, но что оно озна­чает, не знала.

— А твои роди­тели верят в Бога?

— Да что ты! Нет, конечно! А ты веришь?!

— Пере­стань, тебе говорю, — воз­му­щенно ска­зал папа, все так же сто­яв­ший в про­еме двери.

— Нет, папа, я не пере­стану, — отве­тила Катя и поту­пи­лась, при­го­то­вив­шись к стро­гому разговору.

Учуяв нелад­ное, Таня поти­хоньку дви­ну­лась к выходу:

Катя, не под­ни­мая глаз от пола, кив­нула. Мама уко­риз­ненно взгля­нула на мужа. Хотел было он и на нее напу­ститься: опять, видно, зако­лоло его это самое ма-те-ри-а-ли-сти-чес-ко‑е (уф!) бес­по­кой­ство. Но мама опе­ре­дила его и сказала:

— Посмот­рись-ка лучше в зер­кало и успокойся.

Папа с уко­ром посмот­рел на маму, вышел, демон­стри­руя обиду, в при­хо­жую и стал одеваться.

— Тетя Маша, — шеп­нула Таня. — А там, в зер­кале, волшебник?

Хотела мама с улыб­кой ска­зать «да», но осек­лась на полу­слове и сказала:

— Так Бог устраивает.

Таня удив­ленно округ­лила глаза:

— А Он разве есть?

Ох, опять стыд­ли­вость и сомне­ния затре­во­жили маму… Они как сор­няки: им чуть-чуть только зем­лицы дай — сразу выско­чат и зашу­мят. Но отсту­пать и юлить невоз­можно было.

— Есть, — шепо­том ска­зала мама.

— А можно я приду к вам и скажу, кре­ще­ная я или нет?

— Можно, можно, — шеп­тала мама и под­тал­ки­вала Таню к выходу, спи­ной чув­ствуя, как кипит в муже ура­ган страстей.

Открыв дверь, чтобы выпу­стить Таню, мама уви­дела… отца Васи­лия. Он тянул руку к звонку.

«Ох, некстати! — мама даже похо­ло­дела. — Ох и скан­дал сей­час будет!»

— Про­хо­дите-про­хо­дите, — про­ле­пе­тала мама упав­шим голо­сом. Своей ныне все чув­ству­ю­щей спи­ной она видела, как папа смот­рит на гостя.

Отец Васи­лий был одет в чер­ный длин­ный плащ и широ­ко­по­лую шляпу. Нико­гда такой шляпы мама еще не видела. Со своей бород­кой кли­ныш­ком отец Васи­лий был похож на Дон Кихота. Отец Васи­лий ска­зал громко:

— Мир дому сему, — и покло­нился папе.

Папа тоже покло­нился и спросил:

— Вы тоже жела­ете на зер­кальце наше полюбоваться?

— На зер­кальце-то что ж любо­ваться! А в зер­кальце посмот­рел бы.

— Прошу вас. А с кем имею честь? Не имел чести видеть вас в нашей округе.

Папа слегка крив­лялся, а мама со стра­хом гадала, гото­вится он к скан­далу или все-таки остыл.

— Я свя­щен­ник церкви, что напро­тив вас.

— Свя… свя­щен­ник? — Папа на несколько мгно­ве­ний словно язык про­гло­тил и смот­рел неот­рывно на отца Василия.

Вдруг он резко пере­ме­нился лицом. Очень недоб­рое оно у него стало, усмешка злая пока­за­лась на губах:

— Пожа­луй­ста! На черта сво­его хотите посмот­реть? Пожа­луй­ста! И мы полю­бо­пыт­ствуем. Была уже здесь одна, руками все кру­тила. Не жалует вашего брата Тот, Кому вы кланяетесь.

— Да за что нас жало­вать-то, когда мы хуже вас, языч­ни­ков? — улы­ба­ясь, ска­зал отец Васи­лий и снял плащ.

Папа свой тоже снял.

— Хуже кого, вы ска­зали? — пере­спро­сил он.

— Языч­ни­ков, — повто­рил отец Василий.

— То есть? Ну-ка поясните.

— Про­стите, вы же языч­ник. Покло­ня­е­тесь вре­мен­ным куми­рам. Вы, сда­ется мне, покло­ня­е­тесь науке, ее все­мо­гу­ще­ству. Покло­ня­е­тесь ей как вер­ши­тель­нице судеб и раз­ре­ши­тель­нице всех про­блем. Так, навер­ное? Про­стите меня, окаянного.

— Да, — отве­тил гордо папа, — поклоняюсь.

— Ну вот, да еще горды этим. Я и говорю — язычник.

Почему-то папа не оби­делся и сказал:

— Я думаю, мы еще пого­во­рим. А пока — к зер­калу пожалуйте.

Отец Васи­лий осе­нил себя кре­стом и пошел в бабуш­кину ком­нату. Он встал напро­тив зер­кала и пожал пле­чами: зер­кало как зер­кало… Рядом с ним встал папа. Его голова каса­лась плеча отца Василия.

— Свят, свят, свят, — про­шеп­тал отец Васи­лий и даже при­гнулся слегка, уви­дев папино отра­же­ние. — Не видал я, при­знаться, ни одного беса до сих пор. Сгинь, про­кля­тый! — вдруг звонко крик­нул отец Васи­лий отра­же­нию папи­ному и пере­кре­стил его.

Отра­же­ние папино изоб­ра­зило бешен­ство и злобу, иска­зи­лось как-то. Страш­ная башка стала вытя­ги­ваться и, словно маска, сле­зать с папи­ного лица. Вот шея обна­жи­лась, обык­но­вен­ная, чело­ве­че­ская, вот под­бо­ро­док папин нор­маль­ный показался.

— Сгинь! — еще раз крик­нул отец Васи­лий и снова пере­кре­стил отражение.

Бес в зер­кале яростно оска­лился на отца Васи­лия. Жут­кие муки испы­ты­вала морда: она сили­лась вырваться и не могла, точно при­росла. Мама уви­дела, как ее муж схва­тился за горло и его лицо иска­зи­лось, как иска­жа­ется любое лицо от боли.

— Попался, адское отро­дье! — вос­клик­нул отец Васи­лий и пере­кре­щи­вал зер­кало, при­бав­ляя: — Во имя Отца и Сына и Свя­таго Духа.

Катя под­бе­жала и тоже начала кре­стить. Папа, будто не выдер­жав боли в шее, отско­чил от зер­кала и ушел в боль­шую ком­нату. Он плюх­нулся в кресло и дер­нул за ворот рубашки, точно зады­хался, ото­рвав при том пуго­вицы. Подо­шел отец Васи­лий и поло­жил руку ему на голову. Силы, кло­ко­тав­шие в папе, пове­лели ему сбро­сить эту руку, но папа вдруг эти силы обуз­дал и ничего не сде­лал, только глаза закрыл. Ужасно он себя чувствовал.

— Сударь, — начал отец Васи­лий, он погла­дил папу по голове и снял руку, — не отча­и­вай­тесь: сия под­лая обра­зина, из вашей головы тор­чав­шая, в ваших руках, если вы зай­ме­тесь собой. Послу­шайте меня, ста­рика, я ведь лет на пять­де­сят старше вас.

— А сколько же вам лет? — спро­сил папа, под­няв на него глаза.

— Мне восемь­де­сят пять. Так вот, я видел, как вас всего поко­ро­било, когда я ска­зал, что я свя­щен­ник. — Отец Васи­лий улыб­нулся: — Мне даже пока­за­лось, что вы вскрик­нете: «Как?! Поп — в моем доме?!»

Папа тоже улыбнулся:

— А вы не бой­тесь рясы, не бой­тесь кре­ста: на нем изоб­ра­жен Тот, от одного взгляда Кото­рого такие обра­зины, как дым, исче­зают. А вся ваша наука все­мо­гу­щая перед самым калеч­ным бесен­ком бес­сильна. Сме­ются они над ней, да и над вами.

Папа уже при­шел в себя, а кло­ко­чу­щие в нем скан­даль­ные силы сме­нили напор на маневр. Папа пожал плечами:

— О чем вы? Как, про­стите, вас звать?

— Меня назы­вают отцом Василием.

— О чем вы, — запнулся было папа, но все-таки выго­во­рил: — отец Васи­лий? Да что мне до этой морды? Мне она жить не мешает. А почему это наше зер­кальце так чудит, я думаю, наука быст­рее вас раз­бе­рется. — Папа имел в виду дядю Лешу.

Отец Васи­лий посмот­рел на папу так, как сам папа ино­гда смот­рит на Катю, когда она ска­жет что-нибудь по-дет­ски наив­ное, на что взрос­лые все­гда улы­ба­ются. Он ска­зал папе:

— Это неправда, что вам, как вы ее назвали, морда не мешает жить. А теперь, когда вы узрели ее воочию, она, точ­нее, он так наки­нется, что дер­жи­тесь. А как бывает это, зна­ете? У вас все время будет подав­лен­ное настро­е­ние, вам все время будет хотеться скан­да­лить, жела­ние мстить обид­чи­кам вся­ким будет пре­сле­до­вать вас, а прока от мще­ния не будет, и злость оттого еще силь­нее душу запол­нять будет. За обыч­ные слова, вам ска­зан­ные, вас будет обида тер­зать, вы пере­ста­нете дове­рять всем и замкне­тесь в себе. А в себе у вас — что. — Отец Васи­лий ука­зал пер­стом на бабуш­кину ком­нату, имея в виду зер­кало. — Вот и все, вот и встре­ти­лись, пер­вый круг ада пройдя. Спаси Боже, — отец Васи­лий пере­кре­стился. — А в минуты про­свет­ле­ния вы будете ломать голову, думать: что же про­ис­хо­дит? Дай Бог, чтобы до бес­но­ва­ния не дошло.

Впер­вые в жизни мамина рука сама собой сотво­рила крест­ное зна­ме­ние как защит­ное сред­ство от испуга. Отец Васи­лий заме­тил это, понял, что впер­вые, полу­обер­нулся к маме и проговорил:

— Да, мой доро­гой. И ника­кая наука, ника­кая меди­цина не изле­чи­вает от бесов­ского пре­сле­до­ва­ния. И отчего зер­кало так пока­зы­вает, вы не узна­ете. А глав­ное, и узна­вать-то ничего этого не нужно. Нужно в себя посмот­реть. А вот вы, языч­ники, все­гда смот­рите на вещь поверх­ностно или из чего она состоит, а про нее «не это инте­ресно, а то, каким это обра­зом нам глав­ное пока­зы­ва­ется: Пре­муд­рость Божия. Как Бог чудеса тво­рит — нико­гда не узнать чело­веку; надо о вра­зум­ле­нии думать, кото­рое Бог через чудо Свое нам являет, — вот о чем. О Боже, душа ваша в бесов­ском обли­чии в чудо-зер­кале видна — вот о чем бы поду­мать, а не о том, как это все зер­кало проделывает.

— Ну и напред­ска­зали вы, — ска­зал папа с наро­чи­той лег­ко­стью в голосе, в кото­ром все же чув­ство­ва­лась тревога.

Да, если бы не зер­кало, давно бы папа, конечно, выпро­во­дил отца Васи­лия за такие речи. А сей­час что ж ска­жешь? Дядя Леша со своей нау­кой не дал пока ответа, да и дяди Лешина наука тоже душу при­знает и какая-то она не такая, к кото­рой при­вык папа и кото­рую сам он учил, а ведь учился папа больше пол­жизни своей.

— Хотите… — заго­во­рил отец Васи­лий, и видно было, что он раз­ду­мы­вает, гово­рить это или нет. — Хотите, — решился он, — пой­демте сей­час со мной, я неда­леко живу. Ко мне одного бес­но­ва­того при­ве­дут: я его отчи­ты­вать буду. Помо­жете мне.

— Как бес­но­ва­того при­ве­дут? — спро­сили все трое разом.

— Да обык­но­венно, — про­сто отве­тил отец Васи­лий. — Не имею я силы бесов из чело­века изго­нять, но упро­сили — я и ста­ра­юсь с Божией помо­щью, читаю закли­на­тель­ные молитвы про­тив бесов, отчи­ты­ваю, зна­чит. Эх, — заклю­чил отец Васи­лий, — капе­лю­шечка бы веры в нас была — не было бы ни в каком зер­кале таких обра­зин. Так пойдете?

Папа рас­те­рялся. Такого пред­ло­же­ния он никак не ждал. Но он не мог не ощу­тить в сло­вах отца Васи­лия правды и убежденности.

— Пойду, — ска­зал папа, — погляжу на бесноватого.

Выйдя в при­хо­жую, отец Васи­лий собрался оде­ваться, вдруг раз­дался зво­нок. Это опять при­шла Таня.

— О, — ска­зал отец Васи­лий, — смотри, как мы с тобой в две­рях встре­ча­емся. Бог даст, неспро­ста. — Он стал наде­вать плащ.

— Тетя Маша, я некре­ще­ная, я узнала, — ска­зала Таня.

— Что? — Мама под­за­была уже слегка про Таню. — Некре­ще­ная… М‑да… — Она не знала, что сказать.

Отец Васи­лий, услы­шав это, вопро­си­тельно посмот­рел на маму, но впе­ред вышла Катя.

— Это Таня, — объ­явила она, — она не хочет себя в зер­кале бесом видеть, но она некрещеная.

— Та-ак, — ска­зал отец Васи­лий. — А что тебе роди­тели твои говорят?

Таня запла­кала, и из даль­ней­шего рас­сказа ее выяс­ни­лось, что один вопрос «кре­щена ли?» вызвал у нее дома бурю. А когда она пове­дала роди­те­лям о зер­кале, о бесе и том, что она не хочет быть бесом и рисо­вать чер­ти­ков больше не будет, мама зары­дала, а папа впал в бешен­ство и про­клял все на свете, что поро­дило Танин вопрос, от бабуш­ки­ного зер­кала до Гос­пода Бога вклю­чи­тельно. К тому же в доме были гости, раз­гля­ды­вали Танины рисунки с чер­ти­ками, ахали от вос­торга, и каж­дый тре­бо­вал рису­нок себе. После же рез­кого отказа Тани, когда весе­лые чер­тики были ею обо­званы бесами, кон­фуз вышел все­об­щий, и Таня убе­жала из квар­тиры вон.

Помрач­нел отец Василий:

— Что же с тобой делать, милая моя? А сколько тебе лет?

— И ты хочешь креститься?

Таня кив­нула головой.

— При­ходи в наш храм в любой день. Катя тебя приведет.

Папа опять хотел было воз­му­титься — закло­ко­тало в нем опять, — да мама, почуяв кло­ко­та­ние, пих­нула его лок­тем в живот. Таня кив­нула голо­вой согласно, но ясно было, что она не придет.

— А давайте ее у нас окре­стим, а, батюшка? — пред­ло­жила Катя.

— Это, миленка-Катенка, у роди­те­лей своих надо спра­ши­вать. Я здесь гость.

Таня так посмот­рела на папу, что тот поежился даже от взгляда запла­кан­ных глаз, на него устрем­лен­ного, и сразу оттаял.

— А что, кре­стить можно где угодно? — уди­вился папа.

— Да хоть в Москве-реке, так что вы отве­чайте нашей Тане.

— Давайте, — согла­сился папа и вто­рой раз за сего­дня сбро­сил с себя плащ.

Через десять минут все было готово: в чемо­дан­чике отца Васи­лия ока­за­лось все, что нужно. Вме­сто купели на полу стоял таз, на краях его были закреп­лены свечи из чемо­дан­чика. Когда же отец Васи­лий обла­чился, папа был пора­жен его вели­ча­вым видом. И лицо у отца Васи­лия пре­об­ра­зи­лось. Он обер­нулся к папе и маме:

Мама только замор­гала в ответ и пле­чами пожала, а с папой и так все было ясно. Отец Васи­лий дал папе молит­во­слов и сказал:

— Когда я скажу, прочтешь.

Папа дер­нулся было, но под мами­ным взгля­дом и на этот раз не вырва­лось из него кло­ко­та­ние. А может, про неви­ди­мое кло­ко­та­ние в папе и гово­рить больше не надо? Может быть, уже нет его? Посмотрим.

Немного рас­те­рян­ный, стоял папа, держа в руках молит­во­слов, и удив­лялся своей подат­ли­во­сти: пожа­луй­ста, и молит­во­слов взял без ропота. Ино­гда бывает так, что пере­ста­ешь сопро­тив­ляться напору на тебя вся­ких неожи­дан­но­стей и напа­стей, когда они вдруг гурь­бой нава­ли­ва­ются, одна за дру­гой идут. Волей-нево­лей под­да­ешься им и, мах­нув рукой, дела­ешь то, что им хочется. Осо­бенно когда после дол­гого без­дей­ствия воли это слу­ча­ется, когда, после одно­об­раз­ного тече­ния жизни, надо вдруг заснув­шую волю свою рабо­тать заста­вить, а она тебе гово­рит: «Шалишь: тут и троих таких, как я, мало, чтобы сбро­сить с тебя то, что нава­ли­лось. Сам рас­хле­бы­вай кашу с этими зер­ка­лами!» А куда уж там самому! Что в нас есть-то, в самих, без воли? Когда и с волей- то «фу» одно…

Во все глаза смот­рел папа на див­ный обряд кре­ще­ния и еще коситься успе­вал на маму. Она каж­дый раз кре­сти­лась, когда отец Васи­лий гово­рил: «Гос­поду помо­лимся… Гос­поди, помилуй».

— Отри­ца­юся тя, сатана, — властно ска­зал свя­щен­ник, обер­нув­шись к маме с папой: — и вы повторяйте!

— Отри­ца­юсь, — выда­вил из себя папа…

Как-то так гово­рил отец Васи­лий, что, когда это в папино ухо вхо­дило и про­хо­дило в голову, зами­рал там про­тест про­тив того, что видели глаза. Ма-те-ри-а-лизм шипел — и только. Папа забылся — вдруг мама тыкает его в живот и шеп­чет: «Читай», — и отец Васи­лий, уви­дел папа, смот­рит на него вни­ма­тельно. Тут все, что набра­сы­ва­лось в храме на маму, набро­си­лось на папу. Мама, глядя на отца Васи­лия, поняла, что тот видит внут­рен­нее боре­ние ее мужа, и еще она уви­дела шеве­ля­щи­еся губы отца Васи­лия: он молился. Папа, запи­на­ясь, вычи­тал-таки Сим­вол Пра­во­слав­ной веры.

Сияла Таня, стоя в тазу, так что даже папа улыб­нулся такой улыб­кой, какой он улы­бался, когда Катей был очень дово­лен и уми­лен. Когда же отец Васи­лий облил ее водой, она засме­я­лась таким счаст­ли­вым сме­хом, что мама вытерла слезы, пока­зав­ши­еся на ее глазах.

— А что мне теперь делать? — спро­сила Таня, когда Таин­ство закон­чи­лось и она уже была одета и с кре­сти­ком на шее.

— Как что? — радостно ска­зал ей отец Васи­лий. — Жить! А теперь беги к зеркалу!

Заво­ро­женно смот­рела Таня на свое бли­ста­ю­щее отра­же­ние: даже лег­кое розо­вое сия­ние вид­не­лось вокруг головы.

— Ну! — Мама пих­нула папу в бок, ничего не при­ба­вив к этому «ну».

— М‑да, — ска­зал папа.

— Ин-те-рес-нень-ко, — закон­чила за него Катя. И тут уж все втроем рассмеялись.

«Дзинь-дзинь…» — заве­ре­щал двер­ной зво­нок. Папа открыл дверь и уви­дел пере­во­дя­щего дух чело­века. Видно было, что он хочет что-то ска­зать, но воз­духа ему нехва­тает. Нако­нец он произнес:

Папа понял, что перед ним Танин отец. А предыс­то­рия этого визита такова: когда Таня выскольз­нула из дому, роди­тели поутихли (гости все же при­шли), но мама вдруг встала из-за стола, кив­ком головы вызвала папу и ска­зала ему:

— Иди ищи Татьяну: я чув­ствую недоброе.

— Да что ты… — заик­нулся было тот: очень ему не хоте­лось ухо­дить от засто­лья. Мама Тани взгля­нула на него — очень страш­ные у нее были глаза.

— Иди! — вос­клик­нула она.

У Тани­ных бесов, что были раз­ве­шаны по квар­тире, тоже, как пока­за­лось папе, морды погрустнели.

— А что ты недоб­рое чув­ству­ешь? — шепо­том спро­сил он.

— Иди, — только и смогла вымол­вить Танина мама. Рукой она дер­жа­лась за сердце. И тут тре­вога и страх из ее глаз вле­тели в папины и — ух! — его по голове. Танин папа стре­ми­тельно сорвался в погоню. Он бес­смыс­ленно носился по ули­цам, пугая про­хо­жих, пока, нако­нец, не вспом­нил про ее рас­сказ о зер­кале. Минут пят­на­дцать метался в поис­ках Кати­ной квар­тиры. И вот он здесь. Папа ука­зал ему на бабуш­кину ком­нату. Когда Танин папа уви­дел свою дочь перед зер­ка­лом, он успо­ко­ился немного, а когда подо­шел к ней, чтобы взять ее за руку, и сам на себя посмот­рел, под­прыг­нул сна­чала, вскрик­нул, а потом при­бли­зил лицо вплот­ную к зеркалу:

— Гляди-ка, такой же, как ты рисуешь.

— Я уже ска­зала тебе, — отве­тила Таня, — что рисо­вать их больше не буду, а тебе надо кре­ститься: ты же некре­ще­ный, иначе был бы такой, как я.

И взо­рва­лись в Тани­ном папе те силы, что выки­нули его из дому и гоняли по улицам.

— Уж не кре­сти­лась ли ты здесь?! — закри­чал он. И заскребло по коже, заныло по костям: «Опоз­дал!»

— Да, папа, меня окре­стили, — отве­тила Таня. — Ты посмотри на меня в зеркало.

Но Танин папа дер­нул дочку за руку и выско­чил в боль­шую ком­нату. Едва не сшиб при­том сто­я­щих в двери осталь­ных присутствующих.

— Вы… — Танин папа злобно огля­дел всех чет­ве­рых, — вы отве­тите за это!

— За что? — спро­сил отец Васи­лий. — Ваша девочка сама при­шла и попро­сила. На мне сан свя­щен­ника, я не мог отказать.

Танин папа зырк­нул на дочь, словно хотел застре­лить ее гла­зами, и рявк­нул отцу Василию:

— Поп! Мра­ко­бе­сина! Не име­ешь права на дому кре­стить! Всех… — словно вспом­нив что-то, он дер­нулся и запу­стил руку Тане за шиво­рот и выта­щил крест. Руки его дро­жали. Он смот­рел на крест, как Таня недавно на беса. Каза­лось, он сей­час из самого себя выско­чит. Мама Тани в это время также сама не своя ходила по ком­на­там туда-сюда, не обра­щая вни­ма­ния на гостей.

— Успо­кой­тесь, — подался к Тани­ному папе отец Васи­лий, но тот отско­чил, точно от про­ка­жен­ного. В руках у него был крест на веревочке.

— Папа, отдай, — робко писк­нула Таня. Она вся уже была в слезах.

А папа ее будто раз­ду­мы­вал, что ему с кре­стом сотво­рить: про­гло­тить ли, чтобы его не было, или еще что. И вдруг — р‑раз! — и кре­стик в руках у Кати. Еще мгно­ве­ние — и она за спи­ной отца Васи­лия. Танин папа, изу­мив­шись напа­де­нию, дер­нулся было в сто­рону отца Васи­лия, но дорогу ему засту­пила мама.

— Так, веще­ствен­ное дока­за­тель­ство похи­тили! Ну, это вам не помо­жет. — Злость в его гла­зах была ужасна.

— Помоги ты лучше себе, чадо, успо­койся, — лас­ково ска­зал отец Василий.

Тот не отве­тил, схва­тил Таню за руку и, про­скри­пев что-то, убежал.

— Что ж он теперь с ней сде­лает? — вос­клик­нула мама.

— Ничего, — спо­койно ска­зал отец Васи­лий, — до дому дой­дет, угар прой­дет, поорет немного, поте­шит беса, шлеп­нет дев­чушку пару раз, ну а этим Хри­сту хвалу воз­даст, постра­дает дев­чушка за Хри­ста — и все. И будет думать, как бы меня со свету сжить. Однако это не страшно. Идем? — обра­тился он затем к папе.

— Куда? — спро­сил папа, но затем спо­хва­тился: — Да, конечно.

Мысли папины пры­гали от напи­рав­ших собы­тий, смысла их он не пости­гал и шел сквозь них, как в тумане.

Квар­тира у отца Васи­лия была почти такая же, как у папи­ного семей­ства, только боль­шая и малень­кая ком­наты были раз­дель­ные и имели каж­дая свой вход в при­хо­жую. Папа и отец Васи­лий вошли в боль­шую. Пора­зился папа коли­че­ству икон на сте­нах. Стен не было — был сплош­ной ико­но­стас. И до чего же это было кра­сиво! Папа ойк­нул даже, когда вошел. Высо­кая и худая ста­рая жен­щина встре­тила папу поклоном.

— Супруга моя, матушка, — реко­мен­до­вал отец Васи­лий. — А это раб Божий Кон­стан­тин, помощ­ник мне на сегодня.

Папа загля­делся, рас­смат­ри­вая иконы, — и вдруг в ком­нату вошли двое. И звонка даже папа не слы­шал. Муж­чина был папи­ного воз­раста, очень худой, очень блед­ный, с выпу­чен­ными и нежи­выми, рав­но­душ­ными до страш­ноты гла­зами. Руки его бол­та­лись, точно не имели мышц. Его вела пожи­лая жен­щина, вид у нее тоже был изму­чен­ный. Но глаза смот­рели живо, хоть и устало, и с тоской.

«Какой же это бес­но­ва­тый? — поду­мал папа. — Он еле ноги волочит».

Жен­щина запла­кала. Отец Васи­лий пре­по­ру­чил ее матушке и подо­шел к папе:

— Слу­шай вни­ма­тельно. Возьми крест и надень. Не ере­пенься: так надо, потом пой­мешь. Будешь сто­ять сзади него и дер­жать за руки. Крепко дер­жать. Изо всех сил.

— Да чего его дер­жать! — воз­ра­зил папа. — Он еле дышит.

— Он так зады­шит, что только дер­жись. Ну-ка повтори: «Спаси, Гос­поди, и огради меня Кре­стом Твоим». Повтори. — Папа бурк­нул, повто­рил, отвер­нув­шись. — Вот это и повто­ряй, когда дер­жать будешь.

— Обой­дусь, — ска­зал папа.

— Нет, не обой­дешься. Сам уви­дишь. Гос­поди, про­сти мне мое дерз­но­ве­ние, нис­по­шли бла­го­дать Твою на нас, вра­зуми неразумных.

Меж тем сидя­щий вялый чело­век забес­по­ко­ился. Папа подо­шел к нему, под­нял, завел ему слегка руки назад, как пока­зал отец Васи­лий, и встал сзади, держа его за локти.

Вялый обер­нулся, как-то про­сяще гля­нул на папу. Безу­мие полых­нуло из его глаз, но сразу про­пало. Папа сосре­до­то­чился и сжал локти силь­нее. Отец Васи­лий стал спи­ной к ним и лицом к ико­нам в пра­вом углу, где зажжены были свечи. И нача­лись закли­на­тель­ные молитвы. Вялый вдруг дер­нулся с неожи­дан­ной силой, но папа удер­жал его и сда­вил еще силь­нее. Вялый обер­нулся к папе и, вытя­нув впе­ред губы, заши­пел. Мурашки про­шли по папи­ной спине, на лбу он ощу­тил пот. Он уперся под­бо­род­ком в позво­ноч­ник вялого и вце­пился в его локти мерт­вой хват­кой. Впе­реди слы­шался голос отца Васи­лия, но папе было не до него, хотя пона­чалу он думал вслу­ши­ваться. Он вдруг понял, что сила вялого рас­тет, и рас­тет страшно. Он все время обо­ра­чи­вался и свер­кал гла­зами, делая рожи, но папа больше ему в лицо не смот­рел. Вдруг папа услы­шал, как вялый ска­зал ему:

— Что ты меня дер­жишь, дурак? Я поле­тать хочу, пусти же. Смотри, плохо тебе будет.

Голос был ров­ным, буд­нич­ным и каким-то вкрад­чи­вым. Если бы он был злоб­ным, под стать собы­тию, если бы вялый заорал на него, папа не сму­тился бы так. Этого он ожи­дал. Но эта шипя­щая вкрад­чи­вость и ров­ность при­вели его в тре­пет. В голосе слышна была зата­ен­ность чего-то такого необъ­яс­ни­мого и жут­кого, что им вдруг овла­дел пани­че­ский, смер­тель­ный страх, еще миг — и он бы бро­сил вялого, сорвался и убе­жал, забыв ста­рое утвер­жде­ние свое, что чело­веку с двумя выс­шими обра­зо­ва­ни­ями бесы не страшны.

— Замолчи, гад, — услы­шал папа свой голос. Это он сам теперь отве­чал вялому. В ответ раз­дался вдруг такой хохот, что папа едва не оглох, ему пока­за­лось, что сей­час все иконы попа­дают. И еще он почув­ство­вал, что его тянет вверх. И снова ров­ный голос его спросил:

— Ну, что, полетаем?

Столб­няк скру­тил папу, зубы его засту­чали, когда он понял, что его не про­сто тянет, но под­ни­мает вверх. Вот он стоит уже на цыпоч­ках, вот он уже делает глу­пые дви­же­ния мыс­ками боти­нок, будто заце­питься ими за пол хочет, и вот — нету опоры под ногами. Тогда и вырва­лась из него та молитва, кото­рой научил его отец Василий.

— Спаси, Гос­поди, и огради меня Кре­стом Твоим, — зашеп­тали папины губы.

Вялый задер­гался в воз­духе, руки папины, кле­щами дер­жав­шие локти вялого, оне­мели уже, папа почув­ство­вал, что еще немного — и вялый (да какой он теперь вялый!) вырвется. И тогда — так папа почему-то поду­мал — слу­чится что-то я ужас­ное и непоправимое.

— Не уйдешь, гад, — яростно зашеп­тал папа, из послед­них сил он удер­жи­вал локти вялого, кото­рые с каж­дой мину­той ста­но­ви­лись все крепче и рвали клещи папи­ных рук.

Такой же нече­ло­ве­че­ский хохот, как в пер­вый раз, рас­ка­тился по ком­нате, только еще силь­нее. И затвер­дили папины уста уже вслух, почти кри­ком огра­ди­тель­ную молитву. Голос отца Васи­лия тоже стал громче.

— Летим, летим, держи крепче, дурак, вме­сте летим! — снова заве­ре­щало над папи­ной голо­вой, на кото­рой волосы заше­ве­ли­лись от этого призыва.

Вдруг вялый издал кош­мар­ный вопль, руки его рыв­ком лик­ви­ди­ро­вали папин захват, и папа поле­тел на пол; вялый же взмыл вверх, стук­нулся голо­вой в пото­лок и рух­нул на папу. Из вопя­щего рта вялого вырвался красно-огнен­ный шар, похо­жий на шаро­вую мол­нию. С воем, похо­жим на смесь сви­ня­чьего пред­смерт­ного визга и рыча­ния льва, шар ринулся к окну, с трес­ком вре­зался в него и взо­рвался, рас­сы­пался. На окне оста­лась чер­ная раз­ма­зан­ная клякса, а в ком­нате заво­няло тух­лыми яйцами. Вялый валялся рядом с папой, с закры­тыми гла­зами. Но блед­но­сти на лице не было, наобо­рот, оно было румяно и даже, каза­лось, улы­ба­лось. Папа же лежал ни жив ни мертв. «Уж не почу­ди­лось ли все это?» — думал он. Сил не было даже под­няться, дрожь челю­сти не про­хо­дила, весь он был точно ват­ный. Подо­шел отец Васи­лий и подал ему руку:

— Вста­вай, раб Божий Кон­стан­тин. — Рука у отца Васи­лия ока­за­лась очень твер­дая и силь­ная. — Вот и спра­ви­лись, с Божией помо­щью, — про­сто ска­зал он.

— Что это был за шар? — спро­сил папа.

— Шар-то? Бес. Десять лет сидел внутри этого несчаст­ного и мучил его. И вот пред­ста­тель­ством свя­ти­теля Васи­лия Вели­кого изгнали его вон. Сей раб Божий тоже ведь Васи­лий, общий у нас покро­ви­тель небесный.

— А почему бес в зер­кале на черта похож, а тут — шар?

— Ах, Кон­стан­тин, это адское отро­дье, — отец Васи­лий пере­кре­стился, — любую личину при­ни­мать может. Даже в образе Хри­ста явиться может, про­сти меня, Гос­поди. Только в образе Бого­ро­дицы не может. Сыном Ее, Спа­си­те­лем нашим, отнята у него такая возможность.

— А может быть, все это бред, сон? А может, все это почу­ди­лось, а?

Отец Васи­лий обнял папу за плечи и ска­зал проникновенно:

— Нет, доро­гой, все виден­ное тобою — явь. Ах, как бы я хотел, чтобы Дух Свя­той из моих уст для тебя гово­рил, а не сло­веса мои неве­со­мые. Но не по мне мера. Дове­ряй сердцу и сове­сти больше, чем гла­зам и ушам, а уж если глаза и уши под­твер­ждают голос сердца и сове­сти, куда ж от этого спря­таться, а, Кон­стан­тин? — рас­сме­ялся отец Васи­лий. Но папе не улы­ба­лось и не сме­я­лось. Он поче­сал голову.

— Так что ж, во мне тоже бес сидит?

— Почему? Бес в зер­кале, я думаю, это образ души твоей чер­ной, без Бога непри­ка­ян­ной и сирот­ли­вой. Сиротка-то она по своей воле; ох и лег­кая такая сиротка добыча для лука­вого! — Отец Васи­лий опять пере­кре­стился. — Давай под­ни­мать человека.

Исце­лен­ный Васи­лий открыл глаза. Ах, какие заме­ча­тель­ные были теперь у него глаза! Выпу­чен­ность про­пала, ясность и спо­кой­ствие выра­жали они. Папа и отец Васи­лий под­няли его. Сто­ять он не мог, и они поса­дили его на стул. Тот улыб­нулся и ска­зал шепотом:

— Спаси вас Гос­поди. Все?

— Все, — отве­чал ему отец Васи­лий. — Слава Богу и угод­нику Его Свя­ти­телю Васи­лию, все.

Взгляд исце­лен­ного оста­но­вился на кляксе на окне:

— Да, блюди теперь себя, молись, в храм ходи, при­ча­щайся чаще.

Исце­лен­ный Васи­лий пере­кре­стился. Видно было, как силы напол­няли его. Вот он уже встал.

Радость же ста­рушки, что при­вела его, не под­да­ва­лась опи­са­нию. Она висла на отце Васи­лии, цело­вала его оде­я­ние, пла­кала, падала перед ним на колени и пыта­лась цело­вать ему ноги. Нако­нец, отец Васи­лий при­стру­нил ее, и она, взяв под руку исце­лен­ного Васи­лия, ушла. Матушка же отца сотво­рила крест­ное зна­ме­ние и начала очи­щать окно.

— Все, раб Божий Кон­стан­тин, — ска­зал отец Васи­лий, радостно улыб­нулся и рас­ста­вил широко руки. — Обе­дать будешь с нами.

— Нет, отец, — ска­зал папа, — я домой пойду, я что-то не в себе.

— Пони­маю, не держу. Иди себе с Богом. Бог даст, сви­димся еще, и не раз. Огром­ное тебе спасибо.

— Да что там, — бурк­нул папа, — руками дер­жать — нехит­рое дело… М‑да‑а, дела… До свидания.

— С празд­ни­ком, доро­гой. Ангела Хра­ни­теля тебе в дорогу.

Домой папа шел, шата­ясь, точно пья­ный. Он смот­рел на солнце, на людей, на дере­вья, нюхал весен­ний воз­дух и видел перед собой летя­щего в пото­лок вялого, а в носу стоял запах тух­лых яиц. Папа бод­нул воз­дух голо­вой, отго­няя нава­жде­ние. Оста­но­вился и заку­рил. «Ну и денек! Бла­го­ве­ще­ние!» Он попра­вил на себе гал­стук, и сразу вспом­ни­лась боль на шее там, дома у зер­кала, когда отец Васи­лий крик­нул: «Сгинь, про­кля­тый!» Папа сел на гряз­ную ска­мейку, отки­нулся на ее спинку и при­крыл глаза. «Посижу пол­ча­сика», — решил он.

А в доме у него тво­ри­лось сле­ду­ю­щее: хлы­нул поток жаж­ду­щих посто­ять у зер­кала, на беса сво­его посмот­реть. Во-пер­вых, та бабуся, посто­янно кре­стя­ща­яся (а точ­нее, рукой вер­тя­щая), воз­ве­стила всем, кого нашла, про «бесову квар­тиру» и обо­звала насе­ля­ю­щих ее охаль­ни­ками, что только уси­лило инте­рес. Во-вто­рых, Васина ватага раз­несла новость по всем дво­рам среди ребят, а ребята — роди­те­лям, а те — знакомым.

Пер­выми начали палом­ни­че­ство бабуськи и дети. Оха­ние, гвалт, всхли­пы­ва­ния и весе­лье царили около зер­кала в бабуш­ки­ной ком­нате. Едва до драки не дошло меж двух бабусь, из коих одна похо­дила на бабу-ягу, а дру­гая на змея-горыныча.

— Слава Тебе, Гос­поди, она страш­ней, — ска­зала та, что была как змей-горы­ныч. Бабе-яге же это не понра­ви­лось, осо­бенно упо­ми­на­ние всуе Бога, и она пих­нула змея-горы­ныча весьма сильно. Хорошо, мама вовремя подо­шла, выдво­рила обеих. При­хо­дили нетрез­вые мужики от пив­ного ларька, дикими гла­зами тара­щи­лись на свои сви­ные зеле­ные головы с рогами и шер­стью, одни при этом хохо­тали, дру­гие трез­вели, но из этих никто не ужа­сался. Была пожи­лая учи­тель­ница, еще маму в школе исто­рии учив­шая. Она при­шла важ­ная, с орде­ном и снис­хо­ди­тельно сказала:

Когда же она встала к зер­калу, мама впер­вые за день рас­сме­я­лась. И хоть нехо­рошо над чужим бесом сме­яться, когда твой неда­лече, не могла она удер­жаться. Башка в зер­кале резко рас­ши­ря­лась вверху — точно гор­шок огром­ный пере­вер­ну­тый тор­чал на шее учи­тель­ницы. Да еще то удли­нялся, то уко­ра­чи­вался. Косые нестраш­ные гла­зищи раз­ме­ром с тарелку хло­пали веками- вее­рами, носище мор­щился и кру­тил дырами-нозд­рями, малень­кий же ротик крив­лялся и чмо­кал. Учи­тель­ница не испу­га­лась, а, оша­ра­шенно рас­крыв рот и глаза, очень удив­ля­лась и вскоре спросила:

— Это что же такое, Маша?

— Это вы, тетя, — высу­ну­лась Катя из- за мамы.

— Как — я?! — воз­му­ти­лась учительница.

— Да уж вы, и никто дру­гой. — Мама пожала пле­чами и встала рядом. Учи­тель­ница вскрикнула:

— Ай да красавица!

Катя не стер­пела и встала рядом с мамой.

— Это Тело Хри­стово обе­ре­гает нас от беса, — ска­зала она.

— Что? — спро­сила учи­тель­ница. Так спро­сила, будто Катя у доски ска­зала глу­пость и сей­час она ей «двойку» поставит.

И вдруг над этими тремя голо­вами воз­никла чет­вер­тая. Ахнули все четыре головы, а три — мамина, Катина и учи­тель­ницы — обер­ну­лись назад: сзади стоял Васин дедушка и недо­уменно вгля­ды­вался в свое стра­шен­ное отра­же­ние. Васин дедушка зани­мал какой-то очень высо­кий пост. Роди­тели Васи ему пожа­ло­ва­лись, и он явился сам — удо­сто­ве­риться. Насмот­рев­шись, он ска­зал маме:

— А зер­кало-то вам надо сдать куда следует.

— Это куда это «куда сле­дует»? — ото­зва­лась Катя и доба­вила: — А как вы к нам вошли?

— Дверь неза­перта, — важно отве­тил Васин дедушка, — а сдать туда, где с этим раз­бе­рутся, откуда такая штучка, — он ткнул рукой в зеркало.

— Совер­шенно с вами согласна, — засу­е­ти­лась учи­тель­ница. От ее важ­но­сти и следа не оста­лось. — Это ж прямо попов­щина, идео­ло­ги­че­ская дивер­сия получается.

— А ну-ка, ухо­дите оба! — ско­ман­до­вала мама.

— Не ожи­дала от тебя, Маша, — при­чи­тала учи­тель­ница, уходя. Она воз­му­ща­лась не гру­бым «ухо­дите», а суще­ство­ва­нием зер­кала. И как это оно смело суще­ство­вать и людям чер­том тыкать?!

— Мы-то уйдем, дру­гие при­дут, — зага­дочно ска­зал Васин дедушка.

— Пусть при­хо­дят, — отве­тила ему Катя, — наше зер­кало всем правду скажет.

— Вот-вот, мы еще посмот­рим, что это за правда, — гово­рил дедушка Васин, почти под­тал­ки­ва­е­мый мамой к двери.

— А правда везде одна — Божья правда.

Ста­рая учи­тель­ница всем телом обер­ну­лась к Кате, а Васин дедушка недобро сме­рил Катю и маму гла­зами и усмехнулся.

— Какая правда?! — шипя­щим полу­ше­по­том спро­сила учительница.

— Божья, — отве­тила Катя. Она даже испу­га­лась немного.

— Нет такой правды, — нази­да­тельно отче­ка­нила учительница.

— Как же нет? — уди­ви­лась Катя.— Вы ж ее только что в зер­кале видели.

— Раз­бе­ремся, раз­бе­ремся — и с зер­ка­лом, и с вами, — ска­зал Васин дедушка и вышел, увле­кая за собой ста­рую учительницу.

— Почему они так, мама, а?

Мама вздох­нула и вдруг улыбнулась:

— Бог шельму метит.

— Так бабушка гово­рила. А ты вчера тоже шель­мой была?

— Да, — мама рас­сме­я­лась и долго не могла успокоиться.

В это время вер­нулся папа.

— Сме­е­тесь? — спро­сил он про­сто так.

— Ну? — в один голос вос­клик­нули мама и Катя. — Что?

— Слу­шайте, девоньки, у меня к вам просьба, давайте без вопро­сов, а? Дайте прийти в себя.

— Папа, а у тебя волосы белые, — заме­тила Катя.

— Ой, — выдох­нула мама, — посе­дел. Целый клок седой. Кате­рина, давай кор­мить отца.

Но снова зво­нок — мили­ци­о­нер пришел.

— Что слу­чи­лось? Вы к нам? — испу­ганно спро­сила мама.

— К вам, — мили­ци­о­нер сту­ше­вался. — Зер­кало посмот­реть. Тут черт-те что бол­тают, пожа­ло­ва­лись… Посмот­реть-то можно?

— Вхо­дите. А кто ж это жалу­ется? — спро­сил папа, под­ходя к милиционеру.

— Да вот, — мили­ци­о­нер достал бумажку.

Из бумажки выяс­ни­лось, что жалоб­щи­ками была Васина стар­шая родня.

— Так, — задум­чиво ска­зал папа. — Про­хо­дите, сами посмотрите.

Мили­ци­о­нер так отпря­нул от зер­кала, что если бы не кро­вать сзади, на кото­рую он плюх­нулся, то навер­няка б зашиб голову об стену. Поси­дел так, пота­ра­щился, под­нялся, кра­ду­щимся шагом подо­шел опять, при­бли­зил лицо к бесов­ской харе и стал изу­чать. Хорошо, что у мили­ции нервы крепкие.

— М‑да‑а, — почти вос­хи­щенно про­го­во­рил он, — вот это морда. Как же это она полу­ча­ется, а?

Папа пожал плечами:

— Кто его знает? Тещино наслед­ство. Стоит в моей соб­ствен­ной квар­тире. Какие могут быть жалобы?

Мили­ци­о­нер вспом­нил про бумажки.

— Жалобы могут быть на все, — мно­го­зна­чи­тельно ска­зал он. — Ну, да ладно, эти жалобы мы оста­вим без вни­ма­ния, потому как — дей­стви­тельно глупо. А зер­кальце — класс.

Так и не поняли тол­ком папа, мама и Катя, скор­бел он или вос­хи­щался. После ухода мили­ци­о­нера папа при­клеил на двери записку: «Зер­кало увезли. Просьба не бес­по­ко­ить», — и велел не откры­вать на звонки.

— Девоньки, — воз­звал он к маме и Кате, — если я не полежу, то сойду с ума! И обе­дайте без меня: я сей­час не могу.

Катя с мамой поняли его. Папа доплелся до кро­вати, снял ботинки, лег и сразу же уснул. Мама подо­шла, посмот­рела вни­ма­тельно на клок седых волос у него, и слезы вдруг поли­лись по ее щекам. Зазво­нил теле­фон. Мама шумно вздох­нула, отерла щеки и взяла трубку. Зво­нил отец Василий:

— Как настро­е­ние вашего супруга?

— Он спит. Он посе­дел, — ска­зала мама.

Немного помол­чав, отец Васи­лий спросил:

— Вы этим расстроены?

Мама пожала пле­чами, забыв, что гово­рит по телефону.

— А вы не рас­стра­и­вай­тесь, — ска­зал отец Васи­лий, не дождав­шись ответа, — лучше седым прийти к Богу, чем быть для всех кра­сав­цем, а на деле похо­дить на беса.

— В самом деле был бесноватый?

— Выле­чили, и ваш муж при­сут­ство­вал и помо­гал: он дер­жал его.

— Пред­став­ляю, — про­шеп­тала мама.

— Нет, не пред­став­ля­ете; и не надо. Не надо вам думать о бесах и бес­но­ва­тых — надо думать о себе.

— Про­стите меня, ока­ян­ного. С праздником.

— О чем ты гово­рила с батюш­кой Васи­лием, мама? — спро­сила Катя.

— О папе и о себе.

— Да про тебя и так ясно.

— Ясно, что у тебя все чисто и ясно, — мама вздох­нула и погла­дила Катю по голове.

— А у тебя и у папы?

Мама с любо­вью посмот­рела на мужа, подо­шла к нему, погла­дила по голове.

— Бог даст, и у нас все будет так же. Давай поси­дим помол­чим, пусть папа поспит.

Папа же спал так, что хоть стре­ляй — не раз­бу­дишь. И как только он заснул, сразу уви­дел сво­его врага — Поны­рева. Поны­рев почему-то ехидно улыбался.

— Что ты улы­ба­ешься? — спро­сил папа.

— А у меня вот что есть, — ска­зал Поны­рев и пока­зал папе сна­чала золо­тую монетку, а потом язык.

Папа ему тоже язык пока­зал и спросил:

— А где ты ее взял?

— А мне ее двой­ник дал. — Рядом с Поны­ре­вым воз­никло зер­кало, точно такое же, как бабуш­кино. — Вот этот двой­ник, — из зер­кала высу­ну­лась бесов­ская харя и заржала. — Спроси у сво­его, он тебе тоже даст. Это ж он тебе отдаст твою монетку.

— А если моя, то почему она у него?

Рядом с папой появи­лось такое же зер­кало, а в зер­кале его зна­ко­мое отражение.

— Чего тебе? — спро­сила морда папу.

— Тебя забыл спро­сить! Она моя.

— Бери, раз твоя, — отве­тил тот и гадко засмеялся.

Монета кра­сиво поблес­ки­вала золо­том и при­ятно тяже­лила руку. Вдруг папа заме­тил, что бес из зер­кала Поны­рева подо­звал того ког­тем и что-то ему шепчет.

— Что он шеп­чет? — спро­сил папа своего.

Тот опять дико захохотал.

— И почему вы все хохочете?

— Так весело жить, на вас гля­дючи, у‑тю-тю, радость ты моя, — морда высу­ну­лась из зер­кала и потя­ну­лась к папе. Тот отшатнулся.

— Пошел! Говори, что он Поны­реву шепчет.

— А шеп­чет он вот что: беги, гово­рит, Поны­рев, ско­рей, вон там, у берега мыль­ной реки, сидит вол­шеб­ник; кто ему пер­вый монетку свою отдаст, тому вол­шеб­ник веч­ную жизнь подарит.

— Два инсти­тута кон­чил, а такого не зна­ешь. Зна­чит, нико­гда не умрет человек.

— А что же ты мне такого не шепчешь?

— Я тебе говорю громко, чего мне шеп­тать, беги ско­рее, смотри, Поны­рев уже при­пу­стился! Опережай.

— Гхо-хо-хо! Я нико­гда не вру.

Послу­шал папа бесов­ского совета, ни о чем не поду­мал и помчался во весь дух. Догнал-таки папа Поны­рева и спрашивает:

— Нет, ты мне скажи, я пер­вый спро­сил, — ска­зал, зады­ха­ясь, папа и попы­тался ткнуть Поны­рева в спину. Тот в ответ уско­рил бег.

Нако­нец папа догнал его и пова­лил. Но и сам не удер­жался. Рух­нули они оба в пыль и грязь. Вско­чили и давай бить друг друга.

— Ты почему дерешься? — вскри­чал вдруг Поны­рев, едва пере­водя дыхание.

— А ты? — спро­сил в ответ папа, выплю­нув изо рта землю.

— Ты пер­вый начал.

— А ты что бежишь, веч­ной жизни захотел?

— Захо­тел, а тебе-то что?

— А то! Не один ты такого хочешь. Жре­бий бросим.

И снова пошла драка. Отвол­ту­зили друг друга до синя­ков и встали друг про­тив друга обес­си­лен­ные, едва дыша.

— Пой­дем вдвоем, там видно будет, — ска­зал папа.

— Пой­дем, — согла­сился Понырев.

У речки, от кото­рой шел пар и по кото­рой белыми горами плыла бла­го­уха­ю­щая пена, сидел кто-то лицом к реке. «Вол­шеб­ник!» — стук­нуло обоим в голову. Вол­шеб­ник повер­нулся к реке задом, к ним пере­дом. Поны­рев с папой слегка отпря­нули —лицо вол­шеб­ника было закрыто мас­кой. Обык­но­вен­ной мас­кой, что в мага­зи­нах про­да­ется. А маска была — сви­ня­чья мор­дочка с пятачком.

«Почему он в маске?» — поду­мали оба.

— Подой­дите, — ска­зал вол­шеб­ник и про­тя­нул руку, как нищие у хра­мов про­тя­ги­вают. — Кто из вас первый?

Дер­ну­лись было оба, но замерли вдруг. Только дер­ну­лись. Что-то оста­но­вило обоих.

— Что застыли? — спро­сила маска.

Папа вынул монетку, Поны­рев тоже. И когда сжал ее папа в кулаке, ему почу­ди­лось, будто кто-то сжал его сердце. Он сда­вил монетку силь­нее, и сердцу его боль­нее стало. Он раз­вер­нул ладонь и посмот­рел на монетку вни­ма­тельно. «Да ведь это же не монетка, это душа моя», — вдруг ска­зал папе внут­рен­ний голос. И что за голос такой? Может быть, это голос сове­сти, кото­рый и в самом послед­нем раз­бой­нике не уга­сает. Совесть знает про нас все, все­гда гово­рит только правду и добро и зло видит в истин­ном их свете. Каж­дую пакость, кото­рую мы сотво­рим, и как бы мы ни оправ­ды­вали себя, она, задав­лен­ная, забы­тая, все­гда назо­вет пако­стью. И будет зудить, и шеп­тать, и напо­ми­нать, и напо­ми­нать, и — не спря­таться от нее. «Да. Это — моя душа», — папа теперь оше­лом­ленно и со стра­хом смот­рел на монетку. А почему она в виде золо­той монетки?

— Так, кто пер­вый, счи­таю до трех! — гарк­нула вдруг маска. — Раз, два, три.

Поны­рев и папа сто­яли не шелохнувшись.

— Как зна­ете. — Из-под маски раз­дался зева­ю­щий звук. — Можете реку мыль­ную пере­плыть: вон там, — вол­шеб­ник мах­нул рукой, ука­зы­вая куда-то вдаль, — тоже веч­ную жизнь дают.

— Ишь ты! — ска­зал Поны­рев. — А почему река мыльная?

— А они там, на том берегу, чистоту любят, — про­гун­до­сило из-под маски.

Папа и Поны­рев огля­дели друг друга. Носы раз­биты, руки в сса­ди­нах, и чего только не налипло на них, пока тузили друг друга.

— Это что ж, раз­де­ваться надо? — спро­сил Понырев.

— Точно, — ска­зала маска и захохотала.

Папа пощу­пал воду, она была горя­чая. Заныло у папы под серд­цем, захо­те­лось на тот берег. Тот же голос, что про душу гово­рил, сей­час застав­лял оста­вить на берегу всю свою грязь, пры­гать в реку и плыть.

— Да будет вам, — ска­зала маска. — Давайте ваши монетки. У обоих возьму. Это ведь зер­каль­щики ваши пошу­тили. Я щед­рый. Мне все равно, кто пер­вый. Вот, — и вол­шеб­ник жестом фокус­ника выхва­тил откуда-то из-под себя два гро­мад­ных чер­ных покры­вала. На покры­ва­лах мер­цали, све­ти­лись белые пяти­ко­неч­ные звезды. — Это плащи веч­ной жизни.

— А не наду­ете? — спро­сил Понырев.

Под мас­кой опять захохотало:

— Да про­ве­ряйте. Наш товар с гарантией.

И вол­шеб­ник бро­сил каж­дому по плащу. Надели их папа с Поны­ре­вым и смот­рят друг на друга недоуменно.

— Ну и что? — спро­сил папа. — Как про­ве­рим-то? Веч­ность сидеть тут и ждать?

— Не надо веч­ность ждать, — хохот­нул вол­шеб­ник, опять откуда-то из-под себя вынул саблю, подо­шел к обоим, раз­мах­нулся да как уда­рит по папи­ной и поны­рев­ской шеям.

Сабля про­шла сквозь шеи, будто они из воз­духа были. И головы оста­лись на месте, и синя­ков ника­ких. Только очень больно полос­нуло по шее, будто кто тон­кой пле­тью стег­нул. Вскрик­нули оба, схва­ти­лись за шеи — крови не было.

— Вот это да, — вос­хи­щенно ска­зал Поны­рев, — а… а… это, она насто­я­щая? — Поны­рев ука­зал на саблю.

— Сни­майте плащи, — ска­зал волшебник.

И когда они их ски­нули, подал саблю. Поны­рев едва дотро­нулся до острия, как из пальца хлы­нула кровь. Сабля была ост­рее бритвы. Поны­рев отдал саблю, быстро схва­тил и надел плащ, судо­рожно стал рыться в кар­мане, достал монетку и отдал волшебнику.

— А ты? — обра­тился вол­шеб­ник к папе.

Заныло опять у папы под серд­цем, посмот­рел он за реку, куда его так сильно тянуло, и вновь услы­шал преж­ний голос: «Безу­мец! Кому душу отда­ешь? Сбра­сы­вай с себя свои гряз­ные, вет­хие одежды, плыви; горячо будет, пощип­лет, но этот путь стоит того».

— Ох-хо-хо, — засме­ялся счаст­ливо Поны­рев и под­нял руки, — я теперь бессмертный!

Этот крик «бес­смерт­ный» зада­вил голос в папе. Он одним махом наки­нул плащ со звез­дами и про­тя­нул монетку вол­шеб­нику. Тот схва­тил ее, сорвал с себя маску, и побед­ный вопль-хохот помчался в под­не­бе­сье из отвра­ти­тель­ной пасти. Перед папой и Поны­ре­вым стоял неве­ро­ят­ных раз­ме­ров бес. Вмиг он вырос до высоты теле­граф­ного столба. Теперь шутов­ская сви­ня­чья маска и на коготь его не налезла бы. Морда же его — это нечто неопи­су­е­мое! Сверху сплю­щен­ная и вытя­ну­тая впе­ред, какая-то обе­зьяно-сви­ня­чья, она от уха до уха рас­се­ка­лась гро­мад­ной огне­ды­ша­щей пастью. Пере­пон­ча­тые кры­лья из-за спины рвали воз­дух, и папу и Поны­рева сдуло с ног, и они, сидя на гряз­ной земле, безумно тара­щи­лись на диво. Вдруг откуда-то сверху к копы­там этой отвра­ти­тель­ной гро­ма­дины упал све­тя­щийся шар. «Тот, из Васи­лия вялого изгнан­ный», — сразу поду­ма­лось папе. Шар рас­сы­пался у копыт и, исто­чая зло­во­ние, обер­нулся малень­ким бесенком.

— Пове­ли­тель! — заго­ло­сил бесе­нок. Голос у него был очень гром­кий и хрип­лый. — Меня изгнали! Про­кля­тый Васи­лий изгнал! Я был бес­си­лен! А вот этот дер­жал меня!

Страх пара­ли­зо­вал папу.

В лапах пове­ли­теля ока­за­лась огром­ная плеть, и давай он ею хле­стать бесенка. Тот дико заво­пил, завиз­жал. Нако­нец, пове­ли­тель отбро­сил бесенка, изрыг­нул гро­мо­по­доб­ный рев и заша­гал прочь так, что земля затряслась.

— Я тебе сей­час покажу! — закри­чал, под­ни­ма­ясь, бесе­нок и стал при­сту­пать к папе.

Папа не был тру­сом и при­го­то­вился защи­щаться. Бесе­нок не дохо­дил ему до пояса.

— Я тебе сей­час сам покажу! — закри­чал ему в ответ папа.

И вдруг этот мерз­кий малыш одной лапой хва­тает папу, дру­гой Поны­рева и швы­ряет их с такой силой, что у папы захо­ло­нуло все, когда он поле­тел куба­рем. Ай да сила у малыша! Про­ле­тев мет­ров десять, папа и Поны­рев упали на камни и пока­ти­лись по откосу в про­пасть. Ни откоса, ни про­па­сти не было, пока папа и Поны­рев бежали к вол­шеб­нику, чтобы про­дать свои души за бес­смер­тие. Кати­лись они по склону на дно про­па­сти, а за ними лави­ной несся кам­не­пад из гигант­ских валунов.

— А‑а-а! — вопил Понырев.

— О‑о! — под­хва­тил крик папа.

Два огром­ных камня, каж­дый с купе­че­скую подушку, обо­рвали крики, вре­зав­шись на огром­ной ско­ро­сти им в головы. Страш­ная, неве­до­мая дотоле боль вон­зи­лась в папину голову. Невы­но­си­мая, уни­что­жа­ю­щая боль. Но — через несколько секунд после удара, кото­рый сплю­щил бы слона, папа сидел на земле, рас­ки­нув ноги, и, слабо сооб­ра­жая, смот­рел на камни, валяв­ши­еся рядом. Он был жив. Боль хоть и не про­хо­дила, но стала тише. «М‑да, и правда, что ли, бес­смер­тен я?» Рядом захны­кал Понырев:

— А я думал, что и больно теперь нико­гда не будет. И что же, мой зуб боль­ной так же будет болеть?

— Конечно, — раз­дался ответ, и из воз­духа воз­ник зер­каль­ный бес Поны­рева, — еще как будет!

— Где мы? — спро­сил его папа.

— В аду, — ска­зал кто-то рядом с папой, и тут же появился его зна­ко­мый стра­шила из зеркала.

— В каком аду? — уди­вился папа.

— В обык­но­вен­ном, — захо­хо­тал бес, — сам увидишь.

— А‑а… разве он есть?

Еще ужас­нее захо­хо­тал бес:

— Иди смотри, теперь ты веч­ный жилец здесь, а я твой «ангел-хра­ни­тель», ох-хо-хо-хо-грьи!

— Обма­нули! — закри­чал папа. — Я не здесь, я дома хочу вечно жить!

— Ох-хо-хо-хо… — рас­ка­ти­лось по аду.

Не помня себя, папа бро­сился бежать по откосу вверх, забыв про Поны­рева и про все на свете. Нако­нец, выдохся и оста­но­вился. Куда он попал? Он стоял на краю обрыва. Он взгля­нул вниз и обмер: далеко-далеко внизу видны были кро­хот­ные точки. «Люди, навер­ное», — поду­мал папа. Он понял, что смот­рит с такой высоты, с какой смот­рел одна­жды из окна реак­тив­ного «Ту-154», когда летел в Сочи.

— Смот­ришь? — раз­дался рядом зна­ко­мый про­тив­ный голос.

Тут как тут бес- «хра­ни­тель».

— Что там? — спро­сил папа.

— Там люди, такие же, как ты.

— А как туда попасть?

— Ты же бессмертен.

— Нет! — По всему телу папы про­шелся холод от одной мысли о таком паде­нии. «Умру от раз­рыва сердца, и ника­кие бесы не помогут».

И вдруг копыто «хра­ни­теля» под­дело папу сзади, и папа понял, что он летит вниз. Зло­рад­ный хохот понесся ему вслед. Поток воз­духа кля­пом заткнул его откры­тый рот, заткнул вырвав­шийся крик ужаса. Папе пока­за­лось, что его сердце раз­ры­ва­лось два­дцать раз, сила страха, рвав­шего его нервы, давно пре­взо­шла их проч­ность. Но он был жив и летел навстречу страш­ной земле. «На куски раз­не­сет!» И вдруг он уви­дел, что падает на огром­ные шесты, воткну­тые в землю. Все чув­ства на земле, кото­рые выра­жают стра­да­ния чело­ве­че­ские, все-все-все до еди­ного охва­тили папину душу, кото­рую он про­дал бесу! Еще миг — и будет удар. Шесты! Острия! Острия! Он рух­нул прямо на заост­рен­ный шест, был отбро­шен вверх и шлеп­нулся наземь. Боль от острия была выше того, что может выне­сти чело­век. Папа даже завыл.

— С при­зем­ле­нием, — про­из­нес мрач­ный чело­ве­че­ский голос.

Папа обер­нулся. Перед ним стоял чело­век в шинели до пят, ост­ро­вер­хой шапке и с винтовкой.

— Зачем здесь шесты?

— Я воткнул,— ска­зал чело­век с вин­тов­кой. — Надо­ели прыгуны-самоубийцы.

— Я не само­убийца! Меня мой бес спихнул.

— Мне все равно. Уходи отсюда.

— Почему это ты гонишь? А почему ты с винтовкой?

— А мы нераз­луч­ные с ней были там, нераз­лучны и здесь, — чело­век мрачно ухмыльнулся.

— На земле, когда живой был.

— Как это, «когда живой был»?

— Так мы же здесь все мертвые.

Чело­век ухмыль­нулся еще мрачней:

— Здесь все мертвые.

— И что же теперь будет. — Папа со стра­хом и надеж­дой посмот­рел на человека.

— Назад пути нет. Мы здесь навечно. Уходи отсюда. А то при­вяжу и костер под тобой разо­жгу лет на сто, а там посмот­рим. — Все так же страшно ухмы­ля­ясь, чело­век с вин­тов­кой под­нял ее, щелк­нул затво­ром, при­це­лился и выстре­лил в ото­ро­пев­шего несчаст­ного папу. Папу стук­нуло по голове, и теперь он познал новую, осо­бую боль, когда рас­ка­лы­ва­ется на куски череп. Череп остался цел, но боль была адская, и папа, что назы­ва­ется, остер­ве­нел. Он схва­тил булыж­ник, самый боль­шой, какой мог под­нять (много их здесь валя­лось), и что было мочи швыр­нул в голову ухмы­лялы. Тот скрип­нул зубами, издал воин­ствен­ный вопль и, весь пере­ко­сив­шись от злобы и досады, кинулся с вин­тов­кой напе­ре­вес на папу. Недолго сопро­тив­лялся папа, выдохся и был вдоль и попе­рек иско­лот шты­ком и истоп­тан сапо­гами. Но, когда он уви­дел в руках сво­его мучи­теля веревку, силы снова вер­ну­лись к нему. И откуда только взя­лись? Видно, одна лишь мысль о сто­лет­нем под­жа­ри­ва­нии на костре спо­собна чудо сотво­рить. Папа вско­чил и, отбив атаку штыка и увер­нув­шись от петли, ринулся напро­лом через репей­ник. И бежал он быст­рее, чем когда за Поны­ре­вым гнался. Но потом сва­лился и закрыл глаза. Воз­духа в лег­ких не было, дышать было нечем, да еще и страх не остав­лял: а вдруг тот, с вин­тов­кой, дого­нит? Сил уже не было совер­шенно, ничто не могло под­нять папу. Сплю­щен­ный кам­нем, про­ткну­тый кольями, застре­лен­ный и зако­ло­тый, папа лежал живой и невре­ди­мый и уже рав­но­душно думал: что-то еще впереди?

— При­вы­ка­ешь? — Он снова уви­дел рядом сво­его «хра­ни­теля». — Вста­вай, пой­дем, покажу тебе все, облегчу участь немного.

Бес ког­тем под­нял папу и поста­вил на ноги. Ноги под­ка­ши­ва­лись, его шатало.

— Ско­во­ро­док, на кото­рых наш брат под­жа­ри­вает вашего брата, здесь нет. Это все сказки. Гр-ы‑ы! Здесь только ваш брат друг друга ино­гда под­жа­ри­вает, ох-гро-хо-хо… Пошли!

Папа вздох­нул, и ему в нос уда­рило запа­хом тух­лых яиц.

— Не зажи­май нос. Этот аро­мат здесь веч­ный, не спря­чешься! Ох-хо-хо-хо. Взгляни наверх, брось камень.

Папа бро­сил. Камень про­ле­тел мет­ров пять всего, стук­нулся со зво­ном обо что-то и упал.

— Пото­лок, — ска­зал бес.

— Как пото­лок?! А разве не небо?

— Неба здесь нет, небо там, — бес про­стер руку вправо, скала исчезла, и папа уви­дел далеко-далеко реку, а за рекой какой-то купол из света… «Эх, дурак», — ска­зал голос внутри. Бес мах­нул рукой, и виде­ние исчезло. — А вон, видишь, сараи из досок, а вокруг люди? Это возвращенцы.

— А так. Воз­вра­титься желают, — на беса напал смех. — И они, — про­дол­жил он, отсме­яв­шись, — пото­лок дол­бят, куски изу­чают, люк хотят про­дол­бить и обратно в жизнь удрать.

— Так мы все здесь, правда, мертвые?

— Самые что ни на есть, нату­рально мертвые.

— Обман­щик, зло­дей… — не успел дого­во­рить папа всего: страш­ной силы удары плети обру­ши­лись вдруг на него. Такой силы, что удары штыка була­воч­ными уко­лами пока­за­лись. Папа сжался на земле в комо­чек и закрыл голову руками.

— Нет! — вскри­чал папа, губы его упи­ра­лись в землю, руки все уже были испо­ло­со­ваны… ужасно, в общем.

— Гляди, — заржал бес, — я ведь могу так тоже сто лет, а то и больше. Я не устаю! Ох-хо-хо-гки…

— Про­сти! — выкрик­нул папа в отчаянии.

Снова он был под­нят ког­тем за шиво­рот, и как ни в чем не бывало бес про­дол­жал путь и рассказ.

— А как же они вырваться могут, если мерт­вые? — спро­сил папа, с нена­ви­стью гля­нув на страш­ную морду.

— А никак. Да ведь им не вдол­бишь. Уче­ные! Ох-гри-хы… Вон тот, глава их, шесть­сот лет уже этим занят. И пусть! У нас сво­бода, никому ничего не воз­бра­ня­ется. Одна­жды Чин­гис­хан весь ад пора­бо­тил, почти под всеми костры пораз­ло­жил, пока его свои же кунаки самого не пове­сили. Кутерьма была. А Чин­гис­хан до сих пор висит. Никто не сни­мает. Вон он.

— Насто­я­щий?! — вырва­лось у папы.

— Самый что ни на есть.

Висе­лицы, костры с ору­щими вид­не­лись тут и там. Около висе­лиц часто тол­пи­лись люди и еще кам­нями поби­вали вися­щих. Вися­щий на столбе — лица его было никак не раз­гля­деть — отча­янно орал вре­ме­нами что-то и дры­гал ногами.

— Если хочешь, сними его, здесь сво­бода, только тогда тебя за него пове­сят, лет этак на три­ста, х‑хр-гы… А то и навечно, коли сер­до­боль­ного на тебя не най­дется. Не любят его здесь, да и никто никого не любит, ибо у нас — право сильного.

— А вы куда смотрите?

— Мы-то? А на вас — ох-хо-хо… А вон Иван Гроз­ный сидит.

— Ну да, мерт­вый и насто­я­щий, как и ты.

Заску­лило у папы под серд­цем от напо­ми­на­ния о себе.

— А кто вокруг Ивана Гроз­ного толпится?

— Любо­пыт­ные. Те, что недавно сюда попали. Вроде тебя.

Иван Гроз­ный молча сидел на бревне в рос­кош­ном цар­ском оде­я­нии и вели­че­ственно и скорбно смот­рел перед собой.

— Да не зажи­май нос, говорю, все равно без толку. О, Якову Боме­лию нижай­ший поклон. Трех­со­тый спо­соб не изоб­рели еще? Ох-хо-хо… — Тот, к кому обра­щался бес, сплю­нул и отвернулся.

— Отра­ви­тель при дворе Гроз­ного. Изоб­рел уже две­сти девя­но­сто девять спо­со­бов, как покон­чить с жиз­нью, и, увы, ни один не при­нес резуль­тата — живой по-преж­нему, ох-хо-хо…

— А что ж ты его-то пле­тью не огрел за пле­вок, как меня?

— А ты про­сишь? Тогда я с удовольствием,

— Да не… — зале­пе­тал папа, но на само­убийцу-изоб­ре­та­теля уже обру­ши­лась плеть, и, только когда тот заво­пил: «Про­сти!» — они пошли дальше.

— А если кто попро­сит, чтобы ты меня так?

— Непре­менно исполню просьбу, я отзыв­чи­вый, — оскла­бился «хра­ни­тель». — А вон, пожа­луй­ста, окно в живой мир.

И папа уви­дел. Над тол­пой в потолке был огром­ный про­зрач­ный проем, будто стек­лян­ный. По нему туда-сюда шли люди, раз­го­ва­ри­вали — слы­шен был их говор. Вон пожар­ная вышка, вон цер­ковь — да это Соколь­ники! По парку гуляли взрос­лые, дети, ели, пили, хохо­тали, цело­ва­лись, дра­лись. Жили, в общем, каж­дый в свое удо­воль­ствие. Или не в удовольствие.

— Эй, люди! — вдруг закри­чал окну папа. — Посмот­рите сюда! Да посмот­рите же себе под ноги! Бере­ги­тесь ада!

В ответ — мерз­кий хохот рядом. Папа с тос­кой отвернулся.

— А воз­вра­щенцы и окно дол­били! Охр-гы-гы.

— А пото­лок толстый?

— Бес­пре­дель­ный. Как и все, что ты здесь видишь. А вот наши телеподсматриватели.

— Теле­под­смат­ри­ва­тели. Раньше яблочко по блю­дечку катали, а теперь вот теле­ви­зор. О, видишь, со столба на тебя камеру напра­вили? Тот, зна­чит, что у сарая, сей­час про тебя смот­рит. Подойди, посмотри.

В экране теле­ви­зора папа уви­дел… себя. Какой-то обшар­пан­ный чело­век смот­рел, как папа в своем пив­ном зале пьет вино, пиво, руга­ется, чепуху вся­кую гово­рит, как пья­ный домой идет и шата­ется, к про­хо­жим при­стает, как в грязь сва­лился… Кош­мар. Все в точ­но­сти, что было с ним несколько дней назад. И зачем он это смот­рит? Стыдно стало папе. Кру­гом дерутся люби­тели раз­вле­че­ний за место у экрана.

— Ты тоже можешь посмот­реть, как место осво­бо­дится. А можешь и согнать того, кто посла­бее. Про любого, кто здесь сидит, всю его жизнь, от начала до конца, можешь уви­деть. Все его делишки узреть. Здесь все про всех открыто. Что было тай­ным, стало явным, даже думы ваши — все здесь.

— М‑да‑а, — только и смог ска­зать папа. Ни про кого ничего он смот­реть не хотел… Ох, какой гад­кий все-таки запах…

— А ты есть не хочешь еще? — спро­сил «хра­ни­тель» с при­твор­ным участием.

— Ужасно хочу, — ска­зал папа. — Ничего себе бессмертие.

— А как же, все твое при тебе, а иначе — неин­те­ресно, ох-хо…

— Почему ты все время ржешь?

— А смешно с вами.

— Дорогу, дорогу, кана­льи, белым лебе­дям! — раз­да­лось откуда-то сверху.

Затре­пе­тал «хра­ни­тель» папин, заскре­же­тал и про­пал. Ожи­ви­лись вдруг жители ада, забе­гали, заго­ло­сили. Послы­шался оглу­ши­тель­ный треск, и сквозь пото­лок в ад ворва­лись белые лебеди.

— За кем? За кем? Меня! Меня возь­мите! — раз­да­лись крики.

«Что бы это зна­чило?» — Папа тоже вско­чил и побе­жал за теми, кото­рые взды­мали руки к лебе­дям и взы­вали к ним.

И только один малень­кий, круг­лень­кий, с лысин­кой на голове, раз­ма­хи­вал руками и кричал:

— Граж­дане ада, не уни­жай­тесь! Долой лебе­дей, долой Анге­лов! Сомкнем ряды.

Но на него не обра­щали вни­ма­ния. И вот лебеди ока­за­лись рядом с Ива­ном Гроз­ным. Воз­глас изум­ле­ния еди­ным выдо­хом испу­стили адские жители.

— Меня… меня. Я только врал и никого не уби­вал… Я пол­торы тысячи лет здесь! Сил больше нет, возьмите!

Эти крики раз­да­ва­лись из гудя­щей толпы, что обсту­пила Гроз­ного и лебе­дей. Сам Иван Гроз­ный был изум­лен. Откуда-то появи­лись люди в бли­ста­ю­щих одеж­дах, с кры­льями. Они подо­шли к Грозному:

— Иване, домо­га­тель­ства хода­тая тво­его при­няты. Тебя ждет Свет.

Гроз­ный вмиг пере­ме­нился лицом и зары­дал с восклицаниями:

— О Филипп, о Филипп, о брат мой. Миг — и цар­ские одежды Гроз­ного были совле­чены с него, при­чем жители ада бро­си­лись их делить и, конечно же, подра­лись. Иван Гроз­ный обла­чился в такие же одежды, как на кры­ла­тых. Слезы лились по его щекам. Иван Гроз­ный ока­зался среди лебе­дей, они взмыли вверх, унося его, в потолке про­гро­хо­тало, и посланцы Света скры­лись с быв­шим узни­ком ада.

— Эх-хе-хе, — вздох­нул кто-то рядом с папой.

Он вгля­делся — ба! Да это же та ста­ру­шонка, что рукой перед зер­ка­лом вер­тела да их квар­тиру бесов­ской обозвала.

— Ты-то как здесь, бабка?

— Да как и ты! Видел, что зна­чит молитвенник.

— Видел, да не понял.

— Да чего ж не понять — свя­той мит­ро­по­лит Мос­ков­ский Филипп, кото­рого заму­чил Ивашка Гроз­ный, отмо­лил у Хри­ста сво­его мучи­теля, вымо­лил для него Цар­ствие Небесное.

— Как? Гроз­ный его заму­чил, а тот для него Цар­ствие выхлопотал?

— А как же еще, милый? — очень удив­ленно посмот­рела на папу бабуська. — Это же един­ствен­ная надежа наша, наши молит­вен­ники, там, в живой жизни.

«А кто ж за меня про­сит? — поду­мал папа. — Жена и дочь? Да я ж запре­тил им!» И никто в мире не знает, что он здесь, никто не думает о нем. Да ведь это ужас — что может быть хуже?! Нет даже про­блеска надежды, ибо ты сам зару­бил ее там, на земле.

— Эй! Выта­щите меня отсюда!

Уда­ри­лись слова о пото­лок, ахнули по ушам пяте­рым зева­кам, что Чин­гис­хана дразнили.

— О! — заорали они и бро­си­лись к папе. — И этого пове­сим! Лет на тыщу!

Папа оце­пе­нел, но, быстро придя в себя, пустился наутек:

— За то, — спо­койно отве­тил давно мол­чав­ший внут­рен­ний голос.

Пре­сле­до­ва­тели насти­гали. Что ж делать-то?! Смрад тух­лых яиц, висе­лицы, кости, теле­про­смат­ри­ва­тели тоже обрели ноги — да за папой. «Все, про­пал». И вдруг вспом­нил папа, что крест на нем, кото­рый отец Васи­лий надел. Но только он хотел взять его в руку, как лапа «хра­ни­теля» схва­тила его кисть, не давая руке при­бли­зиться к кре­сту. Все. Да уж не сплю ли я? Да ведь я же сплю. Сплю! Просыпайся.

Папа куз­не­чи­ком вспрыг­нул с кро­вати и замер стоя. Что это было? Неужто только сон? Уф! Папа сел на кро­вать и тихо засме­ялся, раду­ясь, что весь пере­жи­тый кош­мар — сон. А была, между тем, ночь. Да-да, папа про­спал до ночи. Мама и Катя лежали вме­сте на тахте. Он подо­шел к ним, нагнулся и вдруг уви­дел, что с его шеи сви­сает крест на вере­вочке. В лун­ном свете он кра­сиво поблес­ки­вал. Папа выпря­мился, посмот­рел на крест при­стально, удо­вле­тво­ренно гмык­нул и сунул его куда поло­жено — за рубашку.

Натель­ный крест дол­жен нахо­диться на теле. И пошел спать уже до утра.

Мама спала, обняв Катю. В отли­чие от папи­ного, мамин сон был ровен и спо­коен. Заснула она тоже сразу — пре­и­зобиль­ный все-таки был бла­го­ве­щен­ский день. Когда папа днем заснул непро­буд­ным сном и стал вдруг метаться и кри­чать, мама с Катей пере­пу­га­лись и бро­си­лись будить его. Но раз­бу­дить его было невоз­можно. Зер­кало смот­реть больше никого не пус­кали, и день окон­чился спо­койно, если не счи­тать тре­вож­ного звонка уже ближе к вечеру. Зво­нила тетя Лена, сестра дяди Леши.

— Вы что с моим бра­том сде­лали? — услы­шала мама ее очень недо­воль­ный голос.

— Да ночь не спал, с душе­лов­кой своей про­кля­той возился, фото­ап­па­рат зачем-то ломал, пере­де­лы­вал, а с утра убе­жал фото­гра­фи­ро­вать куда-то, фото­гра­фии уже сде­лал, по всей ком­нате раз­ве­сил. Да на фото­гра­фиях-то что! Одни черти. Чер­тями всю квар­тиру заве­шал. Кош­мар! Меня сфо­то­гра­фи­ро­вал, а на фото вме­сто меня — черт! А все, гово­рит, ваше стек­лышко так чудит. Правда?!

— Правда, — отве­тила мама и рас­ска­зала про бабуш­кино зер­кало и очки.

— Да ну! — вос­клик­нула тетя Лена. — Так мой Алек­сей-то чего хочет?

— Твой Алек­сей хочет быть вме­сто Бога, хочет души делать.

— А что, он у меня умный, — с гор­до­стью ска­зала тетя Лена.

— Ума-то — палата, да рука коротковата.

— Да уж я гово­рила ему: брось все это, не на месте у меня сердце.

— Разве может он оста­но­виться, он ведь у тебя одержимый.

— Ох, — вздох­нул в трубке голос тети Лены, — это так.

На том и кон­чили раз­го­вор, поже­лав друг другу спо­кой­ной ночи.

— Мама, ты будешь молиться на ночь? — спро­сила Катя, когда ложи­лась спать в поло­жен­ное время.

— Не знаю, — опять мама почему-то покраснела.

Когда Катя заснула, она про­шла в бабуш­кину ком­нату. Она снова думала сесть почи­тать Еван­ге­лие, но, не дойдя до стола, открыла комод и достала аль­бом с фото­гра­фи­ями. Аль­бом был еще очень кра­си­вым, хотя минуло ему уже 100 лет. И фото­гра­фиям мно­гим было не на много меньше. Мама уж и не пом­нила, когда она послед­ний раз смот­рела эти фото­гра­фии, а письма, кон­верты какие-то ста­рин­ные, бумаги она не смот­рела нико­гда. Сей­час же новое чув­ство охва­тило ее, когда она села и поло­жила аль­бом перед собой. Она чув­ство­вала небы­ва­лую при­ят­ность в душе, что люди, кото­рые в аль­боме, — ее род, что все они при­частны к ее рож­де­нию. Ей вдруг стала очень инте­ресна и важна их про­жи­тая жизнь. То при­выч­ное рав­но­ду­шие к жизни пред­ков, кото­рое все­гда было в ней, про­пало. Мама нико­гда не отли­ча­лась любо­зна­тель­но­стью. А сей­час так и рва­лось в ней нетер­пе­ние ско­рее оку­нуться в про­шед­шее, в исто­рию. Редок нынче инте­рес к исто­рии. Ста­ра­ни­ями ма-те-ри-а-ли-зма (того самого) все зна­ния о я нашем про­шлом как бы раз­ло­жены по ужасно скуч­ным полоч­кам. Зевота схва­ты­вает, когда при­бли­жа­ешься к ним. Но при­бли­зишься еще, посмот­ришь вни­ма­тель­нее — и исче­зает скука. Как инте­ресна и пре­красна, ока­зы­ва­ется, наша исто­рия, хотя вре­ме­нами и страшна! Но ведь и страш­ное знать надо. От того, что закро­ешь глаза, когда страш­ное уви­дишь, оно не про­па­дет, а страш­нее для тебя ста­нет, ибо без­за­щи­тен ты с закры­тыми глазами.

Мама жадно всмат­ри­ва­лась в фото­гра­фии, в лица на кар­тин­ках малень­ких, крас­ками писан­ных (и такие были), в лица давно умер­ших людей. А они будто с уко­риз­ной смот­рели на маму и взды­хали. И то ладно: лучше поздно, чем нико­гда… Вот бабушка, мамина мама, совсем моло­дая. На ней длин­ное пла­тье со склад­ками. Ах и кра­си­вое же пла­тье! Мама с удо­воль­ствием бы сей­час такое имела, чтобы в театр ходить. Рядом с бабуш­кой сидит мамин папа, очень моло­дой, лад­ный, с лихими усами, закру­чен­ными вверх. Он в воен­ной форме, опи­ра­ется на шашку. Форма же настолько хороша, что мама не могла ото­рвать от нее глаз. По фото наис­ко­сок шла над­пись: «Москва. 1914 год. 29 авгу­ста». А мама и не знала, что ее отец, кото­рого она совсем не пом­нит, вое­вал в ту войну. Про ту, Первую миро­вую, войну она почти ничего не знала. Знала только, что она была.

Мама рас­крыла одно из писем, что лежали в аль­боме. Почерк был ров­ный, круп­ный, на конце каж­дого слова, если оно кон­ча­лось соглас­ной бук­вой, сто­яла буква «ъ». Пона­чалу мама пута­лась с «ъ», но быстро при­выкла. Ей даже понра­ви­лись «ъ», «i» и «θ». Потом она стала читать дру­гие письма и зачи­та­лась, не заме­чая вре­мени. Это были письма с фронта. С фронта той миро­вой войны. Мама впер­вые поняла, какой гро­мад­ной была война. Она также поняла, что ни один гер­ман­ский вра­же­ский сол­дат не попрал сво­ими сапо­гами Рус­ской земли. Отец, всю войну про­вед­ший в раз­ных местах ее перед­него края, писал то из Гали­ции, то из Восточ­ной Прус­сии, то из Польши. Дальше-то не пустили, зна­чит. Зна­чит, о том, чтобы в Можай­ске сидеть, и в меч­тах у гер­ман­цев не было! Сильна, зна­чит, была Россия-матушка.

В послед­нее письмо мама так и впи­лась гла­зами: «…меня едва не рас­стре­ляли, часа два шумев­шая нетрез­вая сол­датня поста­но­вила снять меня с коман­до­ва­ния бата­льо­ном, а нашего коман­дира полка забили едва не до смерти… Поло­вина быв­шего моего бата­льона вообще неиз­вестно где. Тво­рится ужас и кош­мар. Я пере­стал что-либо пони­мать. Немцы в нас стре­ляют, а мы митин­гуем. Все валится из рук, жить не хочется. Все оса­та­нели и забыли про Бога и Оте­че­ство, коему при­сягу давали. Отре­че­ние — это всем нам смерть. Про­сти за такие строки, молись, жди. Твой Аника-воин. 5/III 1917 г.». По сердцу полос­нули маму эти строки, из кото­рых она поняла только одно: отцу было очень плохо. Что это за сол­датня такая, как можно в ответ на стрельбу митин­го­вать и что за отре­че­ние такое (цар­ское, что ли?) — все это не схва­ты­ва­лось умом, не укла­ды­ва­лось в голове, не вос­при­ни­ма­лось душой. Ниче­го­шеньки, ока­зы­ва­ется, ни про про­шлое семьи своей, ни страны своей, что лежала в тем­ноте за окнами, не знала, не ведала мама.

Мама смот­рела на фото­гра­фию сво­его отца, когда он уже ста­рый был. Рядом с ним сидит, тоже поста­рев­шая, ее мать и дер­жит на коле­нях кро­шеч­ную, груд­ную еще девочку — это она сама, Мария. Отец седой, испещ­рен мор­щи­нами. Мама упер­лась гла­зами в его глаза. Тяже­лый, неулыб­чи­вый взгляд у отца. Мама поло­жила рядом фото­гра­фию 1914 года. И даже про­сто­нала и голо­вой пока­чала. Ах, как изме­ни­лись отцовы глаза! Седина и мор­щины — следы трид­цати с лиш­ним лет. Взгляд тоже, конечно, может поста­реть, но здесь не ста­ре­ние виной. На той, моло­дой, фото­гра­фии в гла­зах отца — спо­кой­ствие, доб­рота, откры­тость, уве­рен­ность, что-то еще неуло­ви­мое, что можно назвать небо­яз­нью жизни, что бы ни слу­чи­лось. А трид­цать лет спу­стя — какая-то зата­ен­ность, вроде как ожи­да­ние под­воха от того, на кого глаза направ­лены. Маме даже пока­за­лось, что от нее ждет под­воха фото­гра­фи­че­ский отец. И запе­чат­лен­ная тре­вога на всем лице. Вме­сто уве­рен­но­сти — какая-то угроза, неиз­вестно кому и за что, смот­рит с фото. Нико­гда до этого не обра­щала вни­ма­ния мама на глаза чело­ве­че­ские. И до чего же это инте­ресно, ока­зы­ва­ется. Сей­час не объ­яс­нила бы мама сло­вами ничего про глаза и лицо отца, но все это отпе­ча­та­лось в ее сердце. И довольно того.

Мама вздох­нула, пере­вер­нула тол­стую стра­ницу и уви­дала стро­гий взгляд боро­да­того чело­века в эпо­ле­тах и с кре­стами на груди. На обо­роте фото­гра­фии сто­яла раз­ма­ши­стая над­пись: «Вдове героя Плевны и муче­ника за Хри­ста на доб­рую память. Алек­сандр. Декабрь 1884 г.». У мамы даже похо­ло­дело внутри: уж не царь ли? Она с неко­то­рым тре­пе­том вгля­де­лась в фото. Ой, а точно ведь царь! Ни одного царя, кроме послед­него, дай то смутно, не знала мама в лицо. «Это какой же Алек­сандр?» — думала она. Его лицо было гроз­ным, но не злым, взгляд ост­рый, при­сталь­ный, тре­бо­ва­тель­ный и в то же время покро­ви­тель­ствен­ный и пред­ла­гав­ший защиту. Царь! Войди такой сей­час в бабуш­кину ком­нату, так голова сама собой скло­нится. Мама воочию видела, вгля­ды­ва­ясь в фото, ту при­род­ную, при­рож­ден­ную силу в нем, имя кото­рой — от Бога дан­ная власть. Такому хоте­лось под­чи­ниться. Перед таким при­ятно сги­баться, и ника­кого уни­же­ния при­том не почув­ству­ешь. Мама опять вздох­нула, на этот раз о том, сколько вся­кого в жизни про­шло мимо нее, не задев, о сколь­ких инте­рес­ных и важ­ных вещах она даже не заду­мы­ва­лась никогда.

Затем она уви­дела меж стра­ниц свер­ну­тые печат­ные листы. Это были десять началь­ных листов жур­нала «Рус­ский палом­ник» № 10 за 1887 год. Конечно же, она не дога­ды­ва­лась даже, что когда-то выхо­дил такой жур­нал. Жадно мама про­чла все десять листов. Там было рас­ска­зано о празд­нике Тро­ицы: как венки пле­тут, хоро­воды кру­жат, про Духов день, что в этот день к земле не при­ка­са­ются, земля отды­хает, про царя Кон­стан­тина и мать его Елену, кото­рая Крест воз­двигла — тот Крест, на кото­ром был рас­пят Спа­си­тель, про деся­ти­ле­тие победы над тур­ками, про какого-то офи­цера, заму­чен­ного тур­ками, про анти­хри­стову силу, кото­рая все больше рас­по­я­сы­ва­ется в мире, и еще про мно­гое дру­гое. Немало уме­сти­лось на десяти листах того, что было сей­час инте­ресно маме. Она сло­жила послед­ний лист, очень сожа­лея, что он послед­ний. Вдруг ей точно в голову уда­рило — она тороп­ливо стала искать лист, где было про офи­цера, заму­чен­ного тур­ками. На рисунке голый по пояс, с боль­шим натель­ным кре­стом чело­век с русой боро­дой был окру­жен тур­ками с обна­жен­ными саб­лями. Снова впи­лась мама в текст и по-осо­бому теперь читала. Турки тре­бо­вали у него отре­че­ния от Хри­ста и вза­мен сулили поче­сти и золото. От одного пере­чис­ле­ния всех пыток, что к нему турки при­ме­нили, волосы вста­вали дыбом. В конце кон­цов они выре­зали ему на спине и на груди, обна­жив кости, два кре­ста и бро­сили еще живого в котел, пол­ный голод­ных крыс. «Веч­ная память тебе, муче­ник Хри­стов, Иоанн Дол­го­по­лов. Моли Бога о нас во свя­тых оби­те­лях Хри­сто­вых». Так закан­чи­ва­лась заметка. «Да это же мой пра­дед. — чуть не закри­чала мама. — Я же Дол­го­по­лова была до заму­же­ства!» Вот и объ­яс­не­ние фото­гра­фии цар­ской. Мама еще раз про­чла про муки. Слезы ручьями лились из ее глаз, несколько раз она громко всхли­пы­вала. «Да как же он вынес все это?! Как же Бог это видел и не помог? Ведь за Него же стра­дал мой пра­дед!» Даже воз­му­ще­ние охва­тило маму. «А можно ли выне­сти все это без помощи Бога?» — спро­сил кто-то внутри у мамы.

Мама закрыла аль­бом и заду­ма­лась. Потом взяла Еван­ге­лие от Мат­фея и про­чла цели­ком. Снова вспом­нился пра­дед, и опять кутерьма и ропот пошли в голове: «Сам тер­пел и нам велел?» И вдруг дру­гие мысли поползли маме в голову: «А ведь непри­ят­но­сти могут быть на работе, если узнает началь­ство, что в церкви была… Сотруд­ники коситься будут, ухмы­ляться… Осе­нью Кате­рине в школу, а она ведь и там пере­кре­стится, а то и во дворе про­по­ве­до­вать нач­нет…» Мама поежи­лась, закрыла глаза, и очень явственно встала перед ее взо­ром кар­тина: истер­зан­ный, без­за­щит­ный чело­век падает в котел, где сотня голод­ных крыс на зад­них лапах ждет жертву. И вот набра­сы­ва­ются они и начи­нают рвать… Мама вско­чила даже и мот­нула голо­вой. «Коситься будут, ухмы­ляться», — мама зло­радно усмех­ну­лась над собой. «Да, взгля­дов, ухмы­лок боимся. Ничтож­ного стра­шимся. И даже не сты­димся этого, а оправ­ды­ва­емся», — ска­зал ей голос внутри. И вспом­ни­лось ясно недавно про­чи­тан­ное из Еван­ге­лия: «Кто посты­дится Меня, того Я посты­жусь во Цар­ствии Небесном».

Как ни пыта­лась мама про­длить в себе мысль о Цар­ствии Небес­ном, опять ничего не полу­ча­лось. Вдруг мама уви­дела, что рядом с Еван­ге­лием лежит и прямо на нее смот­рит тонень­кая кни­жечка. Назва­ние книжки было «О муче­ни­ках и муче­ни­че­стве. 1915 год». Мама, забыв про все, стала читать.

«При­нять тяж­кие муки во имя Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста есть пер­вей­шая и выс­шая заслуга перед Богом, за кото­рую дару­ется Им наи­выс­шая награда — Цар­ствие Небес­ное» — так начи­на­лась книжка. Мама пере­дох­нула и про­чла снова. Потом еще. Не пус­кало мало­ве­рие эти слова в сердце. Дальше шло: «Боязнь стра­да­ний и страх смерти есте­ственны для чело­века, ибо чело­век создан для веч­но­сти и даже думы о смерти ему невы­но­симы. Но Хри­стос отверз нам Цар­ствие Небес­ное, и чело­век, истинно веру­ю­щий, боится не самой смерти, ибо ее нет, а боится уме­реть с гре­хами и вме­сто веч­ной жизни погиб­нуть навеки с сата­ной и анге­лами его. При­няв­ший же муки за Хри­ста муками этими совле­кает с себя все грехи и воз­но­сится обе­лен­ным сразу ко Хри­сту, если даже жизнь свою до муче­ни­че­ства про­вел в грехе. Муче­ник Вони­фа­тий был блуд­ни­ком и пья­ни­цей, но доб­ро­вольно пойдя на муки во имя Иисуса Хри­ста, ныне в Его Церкви есть глав­ный пред­ста­тель перед Ним за пья­ниц, гре­ша­щих во мно­же­стве на земле». Мама отме­тила это про себя, имея в виду мужа. «Спо­соб­ность пойти на муки есть бес­цен­ный Божий дар, он не каж­дому дан. Чело­век, по гре­хов­но­сти своей, стра­шится боли. И не дает Гос­подь нести крест скор­бей тяже­лей, чем чело­век поне­сти может. Каж­дому дано по силам. Муче­ник при­ме­ром своим укреп­ляет веру у колеб­лю­щихся и при­во­дит ко Хри­сту мно­же­ство невер­ных. Своим крест­ным путем, стра­да­нием и смер­тью на Кре­сте Он Сам ука­зал нам путь. И Вос­кре­се­нием Своим и Воз­не­се­нием утвер­дил наше вос­кре­се­ние и к Нему воз­не­се­ние, после зем­ного упо­ко­е­ния. С иду­щим на муки все­гда рядом Гос­подь Иисус Хри­стос, без Его бла­го­дати никому не пере­не­сти стра­да­ний и пыток. «Без Меня не можете тво­рить ничего», — ска­зал Он и еще ска­зал: «Кто поте­ряет душу Меня ради, тот при­об­ре­тет ее»… Больше мама не оста­нав­ли­ва­лась, не пере­во­дила дух, вся ушла в чте­ние и опом­ни­лась только тогда, когда дочи­тала до конца. Она уже успо­ко­и­лась и не роп­тала. И если мозг сте­рег еще свое неве­рие, но больше не пугал и душу не тра­вил. Страш­ная уста­лость нава­ли­лась на плечи, ноги и руки, на веки. Перед тем как заснуть рядом с Катей, маме поду­ма­лось, как ничтожно наше зна­ние о самих себе, как смешны я наши планы на жизнь. Скажи ей кто вчера, что слу­чится такой день, какой был сего­дня, так рас­сме­я­лась бы тому в лицо и ска­зала: « Не может быть!»

Заснула мама сразу, минут за пять до того, как куз­не­чи­ком выпрыг­нет из кро­вати папа, спа­са­ясь от своих кош­ма­ров. Как только закры­лись ее веки, она уви­дела апо­стола Петра, перед кото­рым сто­яли палачи, а рядом был воткнут в землю огром­ный крест. Апо­стол Петр умо­лял пала­чей рас­пять его вверх ногами, ибо, как он им гово­рил, он не достоин быть рас­пя­тым так, как был рас­пят Спа­си­тель. И вдруг эту кар­тину засло­нили костры, мно­же­ство кост­ров, горя­щих у под­но­жия кре­стов. Тысячи кре­стов до самого гори­зонта и тысячи кост­ров, жгу­щих вися­щих на кре­стах людей. Сла­во­сло­вия Хри­ста из уст муче­ни­ков были силь­ней воплей толпы. Мама уви­дела колес­ницу, кото­рая мета­лась меж кре­стов. На колес­нице стоял рим­ский импе­ра­тор Нерон и орал, иска­зив­шись от злобы: «Огня, огня!» Потом надви­нулся, засло­нил все юноша, при­вя­зан­ный к столбу, то был муче­ник Сева­стиан, и вдруг десятки стрел поле­тели в него — живую мишень. Затем поле­тели камни — огром­ные булыж­ники; маме пока­за­лось, что в нее. Ей захо­те­лось спря­таться, но что-то ее не пус­кало, и она при­го­то­ви­лась при­нять удары на себя, но камни про­ле­тели мимо, они летели в чело­века, уже повер­жен­ного на землю, пер­во­му­че­ника Сте­фана, кото­рый молился так: «Боже, не вмени поби­ва­ю­щим греха сего». Спо­койно и ровно дышала мама во сне. Не пугали ее страш­ные кар­тины, одна за дру­гой надви­га­ю­щи­еся на ее спя­щий мозг. Ум больше не сте­рег неве­рие, кото­рое сги­нуло куда-то, а смот­рел на мучеников…

Катя, конечно же, раз­го­ва­ри­вала с бабушкой.

— Бабушка, ты рас­ска­зы­вала, что на литур­гии, когда вино и хлеб в Тело и Кровь Хри­ста пре­вра­ща­ются, свя­щен­ник гово­рит: «Хри­стос посреди нас». И будто насто­я­щий, живой Хри­стос схо­дит с небес в алтарь. Но ведь служба идет во мно­гих хра­мах сразу, а Хри­стос Один – как же Он может быть сразу везде? — перво-наперво спро­сила ее Катя. — И вообще, как Он устра­и­вает дела людей, когда их так много, а Он Один? Как Он сразу знает одно­вре­менно про всех, кому что надо и не надо?

Вздох­нула бабушка, улыбнулась:

— У Бога, Катюша, всего много. И то правда, что Хри­стос Один, и то правда, что в каж­дом алтаре Он Сам при­сут­ствует. Нам с нашим умиш­ком трудно это вме­стить. Это чело­век пло­тью своей может быть только в одном месте, Божья же плоть духовна, а Дух Хри­стов одно­вре­менно может быть везде, всю землю Собой напол­нить. Еще такой при­мер, быть может, облег­чит твое разу­ме­ние: ты когда теле­ви­зор смот­ришь, ты ж не одна его смот­ришь — вся Москва, почи­тай, его смот­рит, а то и вся Рос­сия. Сидишь ты одна в ком­нате, а дик­тор из ящика из этого тебе в глаза смот­рит и вроде как только с тобой раз­го­ва­ри­вает. Сидит он в ящике в твоей ком­нате и раз­го­ва­ри­вает, а на самом деле — со всей Рос­сией, один — со всей стра­ной. Хотя, конечно, срав­не­ние это слабо и всего не объ­яс­няет, да объ­яс­нять-то все и не нужно, веро­вать нужно. Бла­го­дать — в каж­дом храме? В каж­дом. Исце­ле­ние по молит­вам — в каж­дом храме? В каж­дом. Мир и покой душе в каж­дом храме страж­ду­щему дается? В каж­дом. Ну вот, знать, Хри­стос в каж­дом храме живет. В этом убе­ди­лись — и будет с нас. А думать да гадать, как Он это делает, — зна­чит, суе­мудр­ство­вать, суе­титься, зна­чит, муд­ро­стью. То, как Гос­подь чая­ния всех сразу знает, это очень даже про­сто объ­яс­ня­ется. Вот ты в дет­ском саду не была, слава Богу, а была бы, так видела б, как вос­пи­та­тель­ница одна с трид­ца­тью такими, как ты, управ­ля­ется. Если, конечно, вос­пи­та­тель­ница доб­рая и дети­шек любит, она про всех вас будет все знать, и настолько хорошо, что даже жела­ния ваши знать будет, ибо они у вас на личи­ках ваших напи­саны. А Бог — на то и Бог, чтобы и про взрос­лых все знать и все пред­ви­деть и в силах все для всех сде­лать, если, конечно, на пользу то человеку.

— А как мне знать, бабушка, что мне на пользу? Как вообще знать про себя волю Божию?

— У‑у, Катенька, а вот это-то как раз и есть самое непро­стое дело, самое важ­ное. Ох, трудно это‑о! Как мы молимся, пом­нишь? «Да будет воля Твоя» — вот как. Надо отдать себя на волю Его и про­ти­виться своим жела­ниям, кото­рые про­тив Его воли. А Бог про­тив одного только — про­тив злых дел. Отсе­кай их от себя — вот и воля Его. Уме­ешь рисо­вать — хорошо, а если хорошо только бесов уме­ешь рисо­вать — плохо. Не можешь талант свой в добро упо­тре­бить — лучше проси у Бога, чтоб отнял его. Если кому ум дан, а от того ума людям слезы только — лучше дура­ком быть. Если пра­вая рука в соблазн тебя и дру­гих вво­дит — отруби ее: лучше тебе без­ру­ким войти в Цар­ствие Небес­ное, чем с руками — в ад.

— Ай, страшно-то как гово­ришь ты, бабушка!

— То не я — то Хри­стос гово­рит. А ты думала, с Цар­ствием Небес­ным шутки шутят?! Ради него люди на плаху шли с радо­стью, а тут всего-то рука одна, зло­дейка. Будь все­гда началь­ни­ком своих жела­ний, а не так, чтоб они над тобой нача­лили. Руки да ноги, поди, ведь по тво­ему жела­нию дей­ствуют. А жела­ний твоих Бог не каса­ется, потому как жела­ния наши, сво­бода выбора есть дар Божий. Одному, чтоб уве­ро­вать, хва­тит того, чтобы в храм зайти, воз­духа цер­ков­ного глот­нуть, а иному — кол на голове тесать надо, пока его прой­мет, как вот папке тво­ему. А есть такие, что так и оста­ются глухи к стуку Божьему в сердце. Горе им.

Сколько было мучи­те­лей хри­стиан, кото­рые такие чудеса видели, что только дер­жись: и самих-то их на воз­дух под­ни­мало, а по молит­вам муче­ни­ков опус­кало, и в огне при них муче­ники не горели, и утоп­лен­ные из моря выхо­дили, и тигры лютые муче­ни­кам ноги лизали и лас­ка­лись. Не пере­честь всего, что на их гла­зах свер­ша­лось. И что? Еще больше зли­лись только да люто­вали. Напе­ре­кор сту­ча­нию Божьему избрали зло. Ну и полу­чили свое. Туда и дорога…

Так текла у них беседа, пока более глу­бо­кий сон не напал на Катю и бабушка не рас­та­яла посте­пенно. Тут новое виде­ние надви­ну­лось: Катя уви­дела школь­ный класс с пар­тами, а за пар­тами — бесе­нят с нее ростом, а у доски — боль­шу­щий бесище-стра­шила. Но Кате почему-то совсем не было страшно. Она словно чув­ство­вала себя под защи­той сна, да и страх, и отвра­ще­ние от вида бесов­ского при­ту­пи­лись в ней.

— Хох! Дети мои, хох! — заре­вел бесище у доски.

— Хох! Хох! Тебе, твое непо­до­бие, хох! Тебе, вели­кий учи­тель! Хох, Вель­зе­вул! — Бесе­нята на парты вско­чили и беше­ными прыж­ками при­вет­ство­вали учителя.

— Ну, смот­рите, адские отро­дья, вот чело­век. — Вель­зе­вул мах­нул лапой, и появился чело­век, словно живой, только с бес­смыс­лен­ными глазами.

— Ур‑р! — выдох­нул, зары­чал класс, и бесов­ские мор­дочки пода­лись вперед.

— Он мыс­лит и чув­ствует, — про­дол­жал учи­тель. — Так вот, — заскре­же­тал он, пере­ко­сился, делая совсем неснос­ной свою морду, — в мысли его про­ни­кать мы не можем, отнял у нас это уме­ние Тво­рец вселенной.

— Ур‑р! Ур‑р! — зары­чал класс. — Долой Творца неба и земли, отво­юем Вель­зе­вулу трон вселенной!

— Отво­юем! — рявк­нул Вель­зе­вул и трах­нул кула­чи­щем по столу так, что захо­дило все ходу­ном. Глаза его жутко сверк­нули, и он заши­пел: — Но горе вам, если не про­явите всей изво­рот­ли­во­сти в этой войне: уж я вам спуску не дам!

Бесе­нята при­жа­лись к пар­там и не дыша смот­рели на учителя.

— Легион наших уже воюет с Богом, а поле сра­же­ния — вот оно. — И Вель­зе­вул ткнул чело­века в сердце, где сразу зажегся пур­пур­ный огонь. — Здесь мы воюем с Ним, и здесь мы должны или побе­дить, или пасть до конца.

Взвыл класс, вско­чил, заскакал:

— Победа, победа, с нами Вель­зе­вул, вели­кий чудо­тво­рец! Хох! Хох!

Вель­зе­вул взмах­нул лапой, и слева появился огром­ный экран, на кото­ром ходили люди туда-сюда.

— Ур! — рык­нул класс, и все воз­зри­лись на экран.

— И хотя мысли мы читать не можем, но под­со­вы­вать им наши мысли и жела­ния ой как можем, ух-р-гы-гы! — Весь класс в ответ заржал страш­ным хохо­том. — И ведь почти все они, — про­дол­жал орать Вель­зе­вул, — без креста‑а! Ухр-гы- гы.

Каза­лось, рух­нет пото­лок от воплей, визга, хохота и рева.

— Без креста‑а! Победа! Хох Вель­зе­вулу, вели­кому чудотворцу!

— Даро­вал безум­ный Бог чело­веку сво­боду воли! — орал, бес­но­вался Вель­зе­вул. — Так Его же даром мы и сверг­нем Его!

Тут нача­лось неопи­су­е­мое и дли­лось долго…

Вдруг раз­верзся пото­лок, и огнен­ный шар сва­лился оттуда к ногам Вель­зе­вула и обра­тился в потре­пан­ного, изму­чен­ного беса. Вель­зе­вул взял его за шкирку и при­под­нял. Радост­ное бес­но­ва­ние стихло.

— Васи­лий… — писк­нул бес, бол­та­ясь в страш­ных когтях.

— Ур‑р! — зары­чал Вель­зе­вул. — Опять этот Васи­лий! — и отшвыр­нул беса в угол.

— Васи­лий, — пищал, барах­та­ясь, бес, — изгнал меня кре­ще­нием из быв­шей рабы твоей Татьяны малень­кой, и теперь даже квар­тира ее, где кру­том я был изоб­ра­жен, мне недоступна.

— Почему?! — лязг­нул Вельзевул.

— Она кре­стит все углы, я и в роди­те­лях ее, наших рабах, скрыться не могу, она и их тай­ком кре­стит, в ее крест­ном зна­ме­нии сила, о учи­тель, я от него весь опа­лен. Но я оправ­да­юсь, о Вель­зе­вул, я полечу в помощь нашему воину, что воюет в Васе-малень­ком, твоем рабе, вдвоем мы его низ­ри­нем в нашу преисподнюю.

— Иди, — про­ры­чал Вель­зе­вул, — исправляйся!

— Наки­немся все на Васи­лия, — закри­чал тут один бесе­нок с послед­него ряда, — выедим его душу!

— Васи­лий для нас непри­сту­пен, — мрачно про­мы­чал Вельзевул.

— Как? — Сви­ня­чья челюсть бесенка отва­ли­лась вниз. — Какой-то смерт­ный чело­ве­чишко для тебя непри­сту­пен?! А как же ты хочешь побе­дить Творца все­лен­ной, если бес­си­лен про­тив Его раба?

Миг — и бесе­нок ока­зался в лапах Вель­зе­вула. Его когти про­че­сали бесенка по спине так, что тот взвыл, и страш­ный пинок под зад бро­сил вопро­ша­теля обратно на место. Там ему еще и от сото­ва­ри­щей досталось.

— А так и соби­ра­юсь я побе­дить Творца все­лен­ной — захва­тить всех Его рабов к себе. Я сам сте­регу Васи­лия и малень­кую гор­дыньку одна­жды уже впих­нул в него. Жизнь его про­дол­жа­ется, и я все­гда наго­тове. Да, мы бес­сильны про­тив кре­ста — так сде­лаем же так, чтоб ни одного носи­теля этого страш­ного знака не было на земле!

— Хох! Хох! — загре­мел класс. — Всех изве­дем! Со всех поснимаем.

— Надо, чтобы и не наде­вали вовсе, ни на шею, ни на сердце свое! Ска­зал им Бог: «Начало пре­муд­ро­сти — страх Божий». Так вот, все силы наши надо отда­вать, чтобы не было этого страха. Чтоб чело­век ничего не боялся, никого не стес­нялся. Тут-то он наш! Ох‑р. Гы, гы… Да, — опять Вель­зе­вул грох­нул кула­ком по столу, — нашеп­ты­вать, все время нашеп­ты­вать, не уста­вать: «Ты все­си­лен, ты могуч; если захо­чешь, ты можешь все, нет пре­град тво­ему разуму и силам». И под­со­вы­вать им такие дела, кото­рые для них нераз­ре­шимы или трудны неве­ро­ятно, — пусть с ума схо­дят от отча­я­ния, когда не выхо­дит. А неудач­нику шеп­тать: «Это завист­ники тебе раз­вер­нуться не дают — круши их, круши во имя правды!» Пусть они правду на земле ищут, пусть за спра­вед­ли­вость воюют. Один такой прав­до­ис­ка­тель деся­те­рых за нее загры­зет, пока добьется ее — нашей правды! Ох-р-гы-хо-хо…

— Хох! Слава Вель­зе­вулу!— заорали кругом.

— Сби­вать с мыс­лей, когда чело­век о смерти заду­мы­ва­ется! Не давать ему о смерти думать! Как помрет — вот тогда уж сви­димся, — Вель­зе­вул лязг­нул ког­тями друг о друга, искры пошли, — пусть лучше меч­тают о чем-нибудь, пока живут. Ох-р-гы-гы! Ска­зал им Бог: «Живите сего­дняш­ним днем», — но да не будет так. Меч­та­тели для нас — самый ходо­вой товар. Одного я, помню, так замо­ро­чил меч­та­нием, как он десять тысяч руб­лей зара­бо­тает, что тот под машину уго­дил. Некре­ще­ный. Ох-р-гы… Но не зары­вай­тесь. Под­ки­ды­вайте сна­чала по мелочи, а там и, гля­дишь, до мании вели­чия можно дове­сти меч­та­ни­ями. Ну а такой — раб мне от волос до пяток. Веру­ю­щим же в Бога вот что шеп­тать: «Греши, не бойся, Бог ведь мило­стив!» — а как согре­шит, то: «Все, не про­стит Бог, не ходи на испо­ведь, не позорь себя, не откры­вай греха». На день-два отло­жит такой веру­ю­щий испо­ведь, потом на месяц, а там уж — охр-гы-гы! — пустяк оста­нется, чтоб добить его… Какое наше глав­ное ору­жие?! Отве­чайте, бесовы дети!

— Ложь! — гря­нул еди­ным дыха­нием класс.

— Молодцы! — Вель­зе­вул мет­нул свою лапу к зад­ним рядам и при­тя­нул к себе бесенка, вопро­шав­шего про Васи­лия. — Ну-ка, про­ве­рим, как ты вла­де­ешь глав­ным ору­жием. Помни только, что садиться все­гда надо на левое плечо. Пшел! — И Вель­зе­вул швыр­нул бесенка в экран, на кото­рый уста­вился при­тих­ший класс.

Бесе­нок стал метаться меж людей, кото­рые его не видели, и искать жертву. Вдруг он при­прыг­нул, посту­чал довольно ладо­нью о ладонь и взмыл вверх, в окно. Еще миг — и он сидел на плече маль­чика, кото­рый оце­пе­нело смот­рел на осколки хру­сталь­ной вазы, что валя­лись на ковре. В углу этой боль­шой, богато обстав­лен­ной ком­наты спал кот. Бес захи­хи­кал и зашеп­тал что-то маль­чику на ухо. Испу­ган­ный маль­чик вдруг заух­мы­лялся и пове­се­лел. Он посмот­рел на часы, стал быстро наде­вать плащ, под­бе­жал к коту, схва­тил его и бро­сил на самый верх сер­ванта, где, по-види­мому, сто­яла раньше ваза. И затем выскольз­нул за дверь. А через несколько минут вошла его мама.

— Браво! — взре­вел Вель­зе­вул и извлек отли­чив­ше­гося назад. — Выс­ший класс! То, что совер­шил сей юный отрок, мой раб, есть ложь выс­шей кате­го­рии: ложь поступка. Дель­ный совет полу­чил юнец, что так состря­пал дело. Жаль только, что кота из дома выбро­сят. Лучше всего, когда то, что мы видели, чело­веку под­стра­и­ва­ется. Тогда уж славно можно посме­яться. Так! Ну а теперь — глав­ное: сей­час я сам вам покажу, как надо поль­зо­ваться ору­жием врага нашего, Творца все­лен­ной. Учи­тесь гово­рить правду!

— Как?! Отец лжи учит нас гово­рить правду?! — заго­ло­сил класс.

— Да! Ино­гда им надо гово­рить правду, но такую, кото­рая натво­рит бед лучше любой лжи. Гля­дите! — Вель­зе­вул под­нялся в воз­дух и исчез в экране.

Затаив дыха­ние, класс уста­вился в экран. Вель­зе­вул не метался и никого не искал; чер­ной мол­нией прон­зил он толпу и ока­зался на левом плече одного маль­чика, тот — бегом к маль­чику поменьше, и уже Вель­зе­вул — снова перед сво­ими уче­ни­ками. На экране же раз­во­ра­чи­ва­лось сле­ду­ю­щее: тот маль­чик, что поменьше, стоит перед взрос­лыми, пла­чет навзрыд, и у них видны слезы, затем маль­чик сры­ва­ется, бежит на улицу — и все пла­чет и пла­чет, и видно, что горе его раз­го­ра­ется все силь­ней и сильней.

— Итак, — загре­мел Вель­зе­вул, — есть два маль­чишки, один из них — раб мой, и этому рабу моему купили вело­си­пед, а вто­рому — нет. А у вто­рого роди­тели — ох-хо-хо-гры! — роди­тели не род­ные, а при­ем­ные, они мла­ден­цем взяли его из род­дома и вос­пи­тали, и ничего, кроме добра — р‑рр! — самой отвра­ти­тель­ной вещи на свете, — он не видел от них. Ну, и конечно же, маль­чишка не знал этой правды. Я и ска­зал эту правду дружку его, рабу моему, да при­ба­вил малень­кую неправду, что вело­си­пед при­е­мышу потому и не купили, что он при­е­мыш и его так не любят, как любят род­ного. А раб мой с радо­стью пере­дал и правду, и малень­кую неправду дружку своему.

— Хох! Хох! У‑р-р! — загро­мы­хал класс. — Слава Вельзевулу!

— Да! — рявк­нул Вель­зе­вул. — Гово­рите правду, зани­май­тесь пред­ска­за­ни­ями, если чело­век гени­а­лен, шеп­чите ему, что он гени­а­лен, что он один такой; если кто-то чело­веку зави­дует, объ­явите ему об этом и при­правьте это объ­яв­ле­ние чем-нибудь эта­ким, нашим. Ох-р-гы-гы, а завист­ник пусть утвер­дится в этом, пусть полю­бит делать зло, не оправ­ды­ва­ясь доб­ром, и коли полу­чится — это будет выс­ший класс бесов­ской работы. Если же чело­ве­чишко веру­ю­щий, — «Ир-хи‑и», — зары­чало, заши­пело в классе, — шеп­чите ему такую правду, чтоб из нее выхо­дило, что людей надо бояться больше, чем Бога, чтоб бабки и роди­тели кре­стить мла­ден­цев боя­лись в церкви, ибо там пас­порт спра­ши­вают, ох-р-гы-гы, чтоб о вере своей объ­явить боя­лись, когда кто спросит.

— Пове­ли­тель, — спро­сил один уче­ни­чок, — а как же нам под­сту­паться к хри­сти­а­нам? На них ведь крест.

— Да нынче у них только на шее крест, да и то не на всех, охр-гы-гы, а в сердце у них кре­ста нету. А Ангела Хра­ни­теля, что им Тво­рец все­лен­ной при­ста­вил каж­дому, они сво­ими делами, ох-р-гы-гы, ото­гнали. Еще одно! — взвыл Вель­зе­вул и снова грох­нул кула­ком. — Чело­век обо­жает вся­кие раз­вле­че­ния. Пота­кайте в этом чело­веку! Пусть лучше он пять раз по теле­ви­зору одно и то же посмот­рит, чем о себе заду­ма­ется. Гнать нашеп­ты­ва­нием думы чело­века о себе! Любой ценой гнать! Пусть тор­чит сут­ками у теле­ви­зора, пусть бегает в кино, пусть играет в карты — о, как люблю я карты! — пусть пля­шет мои пляски под маг­ни­то­фон, пусть он жаж­дет зре­лищ, а не устро­е­ния души своей. Завер­ните его в дья­воль­ский зре­лищ­ный кру­го­во­рот, пусть без этого он жить не смо­жет. Это тоже выс­ший класс бесов­ской работы. Старайтесь!

— Хох! Хох! — раз­да­лось в классе. — Победа Вельзевулу!

— Глав­ный помощ­ник в этом — моя музыка, мои дья­воль­ские ритмы. О! Вот они, рабы мои!

С экрана загре­мел вой, дрень­ка­нье, бара­бан­ное уха­нье, пере­лив и пере­звон элек­трон­ных инстру­мен­тов: «Баб-б-баб-туба-туба-туба!» Сотни две доб­рых молод­цев и крас­ных девиц в такт дрень­ка­нью изви­ва­лись и дры­га­лись в непо­треб­ных дви­же­ниях и тоже выкли­кали что-то, что-то непо­нят­ное и беше­ное, под стать ритму. Лица были пере­ко­шены, гла­зищи воз­буж­ден­ные и отре­шен­ные, а у неко­то­рых — безумные.

Взвился класс, завыл, поле­тели вверх и в сто­рону парты, заиз­ви­ва­лись, зачу­дили бесы, задер­га­лись, запры­гали. Сам учи­тель ринулся в их гущу — и пошла пля­сать пре­ис­под­няя! Обо­рва­лось дрень­ка­нье, пова­ли­лись бесы кто где, визжа от удо­воль­ствия. Те молодцы на экране тоже оста­но­ви­лись, все взмы­лен­ные, и пошли испить недоб­рого вина и ждать нового дрыганья.

— Победа! Победа! Слава Вель­зе­вулу! — виз­жали ученики.

— Смот­рите! Пока­зы­ваю еще одну штучку! — И Вель­зе­вул прыг­нул в экран.

Исчезли из него бес­ну­ю­щи­еся добры молодцы и красны девицы. Сей­час он пока­зы­вал чело­века, сидя­щего за роя­лем. Это был ком­по­зи­тор. Справа от него стоял ангел и нашеп­ты­вал ему что-то. Ком­по­зи­тор быстро писал в нот­ной тетради.

— Хох! Хох! — заорал класс.

Это учи­тель и пове­ли­тель воз­ник слева от ком­по­зи­тора и стоял в углу ком­наты. Даже Вель­зе­вул не смел при­бли­зиться к бли­ста­ю­щему све­то­нос­ному Ангелу.

— У‑р-р! — зары­чали уче­ники и зама­хали на Ангела кула­ками, а неко­то­рые под­ско­чили к экрану в бес­силь­ной нена­ви­сти. Того и гляди, экран расколотят.

Меж тем ком­по­зи­тор все запи­сал и стал про­иг­ры­вать на рояле. Катя, кото­рая все это видела и слы­шала, заслу­ша­лась див­ной кра­соты мело­дией. Ей даже пока­за­лось, что она видит музыку. Но… что это? Ком­по­зи­тор недо­вольно помор­щился и скри­вил губы. Ангел вздох­нул и, опе­ча­лен­ный, отле­тел от него. Заре­вел, загро­хо­тал Вель­зе­вул — и вот он уже на левом плече ком­по­зи­тора. Он сел по-турецки, гарк­нул жутко, будто горло про­чи­щал, и зады­шал в ухо ком­по­зи­тору. Глаза ком­по­зи­тора полезли вверх, он даже при­прыг­нул радостно на стуле и стал сразу брен­чать на рояле. Не могла спя­щая Катя себе уши заткнуть, а то бы заткнула. Ком­по­зи­тор начал быстро писать в тет­ради, дер­га­ясь в такт дья­воль­ской музыке, что жила теперь в нем.

— Победа! Победа! Слава Вель­зе­вулу! — снова бро­си­лись бесы в пляску.

— По местам! — ско­ман­до­вал Вель­зе­вул. — Еще одно: о пере­во­пло­ще­ниях. Чело­век не любит нас видеть такими, какие мы есть, неко­то­рые даже не выно­сят. И если нас чело­век видит в нашем обли­чье — знайте, это Тво­рец все­лен­ной так пока­зы­вает нас. Но не торо­пи­тесь исче­зать, гр-хы-хы, есть такие, что нас вся­ких стер­пят. Пре­вра­щай­тесь в людей, зве­рей, птиц, только все­гда помните, в кого вы пре­вра­ти­лись. Кошка не должна лаять, а птица мычать, а то среди вас вся­кие олухи есть. Р‑р, — зары­чал вдруг Вель­зе­вул, — ото­рва­лась от нас бабка про­кля­тая, упу­стили! Зер­кало да стекла теперь обли­чают нас. Однако, охр-гы-гы, мы, доложу я вам, мно­гим нравимся!

— Хох! Хох! Победа! Нра­вимся… Нра­вимся! — заво­пили ученики.

Но тут на них надви­нулся Крест — и вся бесов­щина с Вель­зе­ву­лом во главе про­пала. Катя вздох­нула и заснула еще крепче, без снов, до самого утра.

Утром мама ска­зала Кате:

— Ты зна­ешь, Катенька, а зер­кало мы все-таки про­да­дим Пете. Денег у нас совсем нет.

— Ну что ж, мамочка, про­дай, — отве­тила Катя. Не было в ней почему-то сей­час бес­по­кой­ства на этот счет. — Папа, не сни­май с себя крест, а? — попро­сила она, уви­дев, что папа зачем-то шарит за пазухой.

— А ты откуда зна­ешь, что он на мне есть?

— Так ты ж вчера при­шел с ним, он у тебя на рубашке был.

— М‑да‑а, — про­го­во­рил папа и поче­сал затылок.

— Ин-те-рес-нень-ко, — закон­чила Катя и звонко рассмеялась.

Мама с папой улыб­ну­лись. Все утро папа был задум­чив, даже один раз ложку мимо рта про­нес, ни о чем не спра­ши­вал, заме­ча­ний никому не делал. И так и ушел на работу.

— Катя, — мама поса­дила Катю на колени, — при­дется тебе, милая, в дет­ский сад до нашего отпуска похо­дить. Бабушки же нет теперь. Сей­час пой­дем устраиваться.

Катя очень рас­стро­и­лась, чуть даже не заплакала.

— Мама, а ты остав­ляй меня одну до тво­его прихода.

— Я хорошо буду себя вести, пли­той я умею поль­зо­ваться, да она и не нужна мне.

— Что ж, ты без гуля­нья будешь?

— Поду­ма­ешь! А потом ты меня научишь клю­чом поль­зо­ваться, я и гулять буду.

— Да я испе­ре­жи­ва­юсь вся.

— А ты пере­кре­сти меня, пере­кре­сти дверь — и все.

— Инте­рес­ненько! — И обе засмеялись.

И мах­нула мама рукой, сама удивляясь

— К черту дет­ский сад.

— Ну да. Тьфу! Не буду, в общем, поми­нать его. Тогда мы сего­дня с тобой сво­бодны. Я же отпро­си­лась с работы на этот день.

— Ур-а‑а! — закри­чала Катя, так что хру­сталь­ные рюмки в сер­ванте зазве­нели. Пер­вым делом мама позво­нила Пете и ска­зала, что зер­кало про­да­ется. Через десять минут Петя был у мамы с двумя дюжими молод­цами. Он сразу выло­жил маме пол­торы тысячи.

— Ух ты! — ска­зала мама. Столько денег она нико­гда в руках не держала.

— Петя и сам живет, и дру­гим дает.

Молодцы вынесли зеркало.

— Петя, — спро­сила взвол­но­ванно мама, — неужто за деньги пока­зы­вать будешь? — Петя хохот­нул в ответ. — А где? — допы­ты­ва­лась мама.

— А в парке нашем, — отве­чал Петя.

Петя испы­ту­юще огля­дел маму и снова усмехнулся:

— У нас все можно! — и ушел.

Повзды­хали мама и Катя о зер­кале, но не очень.

— А пой­дем-ка мы, Кате­рина, с тобой по мага­зи­нам, — пред­ло­жила мама.

Катя согла­си­лась с радо­стью. Она любила ходить с мамой. Правда, чаще всего они в мага­зи­нах только рас­смат­ри­вали все, а не поку­пали, но Кате и это нравилось.

— Сего­дня надо сумочки взять, сего­дня мы не только смот­реть будем, — весело ска­зала мама. И они пошли.

Долго ходили мама с Катей. И где только не побы­вали они! Маму посто­янно под­мы­вало поку­пать все под­ряд. Непри­вычно все-таки гля­деть на шубу в три­ста руб­лей и знать, что она тебе по кар­ману. А раньше ведь огля­дишь, при­свист­нешь, на цену глядя, и дальше пой­дешь. «А вот возьму и куплю», — кололо каж­дый раз маму, когда она видела что-то кра­си­вое и доро­гое, хотя и ненуж­ное. Но она сдер­жи­вала свои порывы и поку­пала только самое необ­хо­ди­мое. Нахо­ди­лись они, устали, Катя и говорит:

— Пой­дем домой, мама. А по пути в парк зай­дем, посмот­рим, как Петя наше зер­кало показывает.

— Что ж, ты дума­ешь, он сразу, что ли, его туда понес?

— А что тянуть-то? Я бы сразу понесла.

И они пошли в парк. В том месте, где в парке аттрак­ци­оны, все­гда мно­го­людно, но то, что уви­дели мама с Катей, никак нельзя было назвать мно­го­люд­ством. Кишела гро­мад­ная толпища.

— Что это народу столько? — спро­сила мама такую же тетю с девоч­кой, похо­жей на Катю.

— Ой! Зер­кало в ком­нате зер­кал выстав­лено: смот­ришь в зер­кало — вме­сто себя черта видишь. Смех!

— А не страшно? — спро­сила Катя тетю.

— Страшно, — отве­тила за нее девочка, она под­няла голову и с уко­ром посмот­рела на маму, — какой тут смех, когда страшно!

— Вообще-то, жут­ко­вато, — под­твер­дила тетя, в гла­зах ее было воз­буж­де­ние, — прямо как живой на тебя смот­рит. Мы сна­чала с утра были, мы все­гда здесь с моей ласточ­кой, — тетя уми­ленно посмот­рела на девочку, — гуляем. Зашли в зер­каль­ную ком­нату, а там уже толпа. К тому зер­калу отдель­ный вход и отдель­ная плата. Насмот­ре­лись мы, а народ все идет и идет. Мы своим зна­ко­мым порас­ска­зали. Те — сюда, а сна­чала не верили. Так дело пой­дет — скоро не подой­дешь к зер­калу: вся Москва пова­лит чер­тей смотреть.

Оче­редь была мет­ров на сто от двери, но мно­гие пыта­лись про­лезть так. На них орали, те отбре­хи­ва­лись. Кутерьма, в общем. Выхо­дя­щих с дру­гой сто­роны пави­льона также оса­ждал народ.

— Что? Как? Насто­я­щий черт?

И чего только не слы­ша­лось в ответ! Один интел­ли­гент­ный дядя в очках и с порт­фе­лем ска­зал, что это жуль­ни­че­ство, ибо в при­роде чер­тей не суще­ствует, что это опти­че­ский обман и про­чее. И вообще он был недо­во­лен. Он хотел было поизу­чать зер­кало, но на него заорали: «Давай-давай, не один ты!» — еще кое-что из слов доба­вили и выста­вили прочь. Он хотел было про­те­сто­вать, что-де он деньги запла­тил, имеет право, что время не ого­во­рено, но вме­шался сам Петя и так на него посмот­рел, что интел­ли­гент мигом рети­ро­вался. Дру­гие выхо­дя­щие сме­я­лись и живо опи­сы­вали страш­ную морду, и можно было поду­мать, что и вправду смешно. Кто выхо­дил, голо­вой пока­чи­вая, кто был бле­ден, как пер­вый снег, кто — пот­ный, как после бани, кто с лицом, пере­ко­сив­шимся от страха. В общем, выхо­дя­щие своим отве­том подо­гре­вали общий инте­рес. Еще не видев­шие делали вывод: зре­лище, какого еще не было, — надо сто­ять. Мама и Катя, кото­рые тоже встали в оче­редь, уви­дели, что к толпе под­хо­дит группа милиционеров.

— Ой! — у мамы все обмерло внутри. — Аре­стуют Петю.

Но ока­за­лось, что мили­ция при­шла не за тем. Через десять минут кутерьмы у две­рей не было, а сто­яли тур­ни­кеты, и мили­ци­о­неры ходили вдоль них и смот­рели за поряд­ком. «Ну и ну!» — ска­зала про себя мама. Нако­нец, они вошли в про­стор­ный там­бур. Налево был вход в обыч­ную ком­нату смеха, но туда никто не шел. Все сто­яли направо, в про­стор­ную ком­нату, где нахо­ди­лось бабуш­кино зер­кало. Петя их сразу уви­дал, вывел маму из оче­реди и сказал:

— Манечка, тут такое дело… Будем счи­тать, что я вам недо­пла­тил слегка, теперь ошибку исправ­ляю, — и он сунул маме малень­кий свер­ток. — Вот теперь в рас­чете полностью.

— Что здесь? — спро­сила мама.

— Да что ты! И тех-то много.

— Я так хочу! Как гово­рится, мы пред­по­ла­гаем, а Бог рас­по­ла­гает. Все идет так, как в самом доб­ром сне. Я уже сего­дня могу закрыть это. — Он засме­ялся. — Уже сей­час вполне на уровне. — И он снова счаст­ливо рассмеялся.

— Петя, а есть кто-нибудь, кого зер­кало нор­маль­ным пока­зы­вает, без бесов­ской морды?

— Да я, вообще-то, не хожу туда, — Петя кив­нул на ком­нату. — Но вроде нет. Хотя с утра, когда открыл, пара бабок с вну­ками захо­дили — те как будто сами собой были.

В там­бур вошел мили­ци­о­нер. Опять у мамы похо­ло­дело все внутри. Но мили­ци­о­нер дру­же­любно и почему-то вопро­си­тельно посмот­рел на Петю. Петя не удо­стоил его взгля­дом, а только кив­нул голо­вой на малень­кую дверку, что была у него за спи­ной. Мили­ци­о­нер заско­чил туда и через пол­ми­нуты выско­чил. Лицо его выра­жало удо­воль­ствие, и он что-то жевал.

— И ника­кой это не опти­че­ский обман, а такая у вас душа нынче чер­ная, и бес в зер­кале — насто­я­щий, — услы­шала мама Катин голос.

— Ой, — ска­зала мама, — она тебе всю ком­мер­цию испортит.

Петя тоже слы­шал, что ска­зала Катя.

— Нет, — ска­зал он, секунду поду­мав, — наобо­рот, — и про­шел к зеркалу.

Когда же напро­тив зер­кала встала мама, гомон стих. Все, кто был у зер­кала, оне­мели и зача­ро­ванно смот­рели на див­ную кра­са­вицу в зер­кале. Вообще-то, мама со стра­хом под­хо­дила к зер­калу. Она пере­си­лила себя и шага за два стала часто-часто повто­рять про себя: «Гос­поди, поми­луй, Гос­поди, благослови».

— Вот, — объ­явила Катя при­тих­шим зри­те­лям, — это моя мама. — Мама при этом зама­хала на нее руками. — Она при­ча­сти­лась вчера, и бес из нее вышел.

— А что, такая же была, как мы? — раз­да­лись голоса.

Мама кив­нула. Дикий страх напал на нее. Ей каза­лось, что сей­час ее схва­тят и пове­дут, как гово­рил Васин дедушка, куда сле­дует. Да и стыд вдруг проснулся, но стыд мама пода­вила быстро, а страх остался. Нико­гда не думала она, что сидит в ней такой страх. А всего-то: дочка ее во все­услы­ша­ние про Тело и Кровь Хри­стову заго­во­рила. «И будете нена­ви­димы за имя Мое», — неожи­данно вспом­ни­лось маме из Еван­ге­лия вчера про­чи­тан­ное. Когда они вышли, рядом с ними ока­зался Петя. Он про­тя­нул листок и спросил:

— Ну-ка, про­верьте, то ли написано?

На листке зна­чи­лось: «Граж­дане посе­ти­тели! У нас вы уви­дите зер­кало, кото­рое пока­зы­вает не внеш­ность вашу, а душу. Не взы­щите, если в душе вашей сидит бес. Тогда вы уви­дите себя бесом. Если же в вас нет беса — вы уви­дите себя».

— То, Петя, то. Не в бровь, а в глаз. Точ­нее не ска­жешь. — Потом на ухо ему: — А не слиш­ком ли? — Она вспом­нила свой страх у зеркала.

— Нет, — твердо ска­зал Петя, — вол­ков бояться — в лес не ходить. У меня так. Зато, — он уда­рил ладо­нью по листку, — реклама!

Когда мама с Катей подо­шли к дому, у зер­каль­ного пави­льона уже кра­со­ва­лось огром­ное Петино объ­яв­ле­ние. До позд­него вечера шел и шел народ к зер­калу. По пути к дому мама с Катей бесе­до­вали. Впер­вые в жизни они раз­го­ва­ри­вали о вещах, еще совсем недавно так дале­ких от них. Мама рас­ска­зала Кате, что узнала про их род, про отца сво­его, про деда-муче­ника. Катя рас­ска­зала маме про исто­рию с ико­ной и худож­ни­цей. И друг друга слу­шали вни­ма­тельно и серьезно, как и подо­бает в раз­го­во­рах двух серьез­ных людей, гово­ря­щих о важ­ных делах. Папа был уже дома.

— О, — ска­зала мама, — что так рано?

— Так, — неопре­де­ленно отве­тил папа. Он был хмур и задум­чив. Напе­ре­бой ему рас­ска­зали о зер­кале в парке, о Пете, а мама еще и про пол­торы тысячи. — Надо же, — ска­зал на это папа и брови под­нял. — По-моему, неправы мы были, когда осуж­дали его. — Папа посмот­рел при этом на маму, усмех­нув­шись. — Поверь, я говорю это не потому, что он еще денег дал. Да, кстати, а кто из твоих и моих зна­ко­мых так бы сде­лал, а? Скажи! — Папа пожал пле­чами. — Да, пожа­луй, никто! — Папа как-то очень по-осо­бому посмот­рел на маму, поло­жил ей руку на плечо и ска­зал: — Да хва­тит о Пете. Ну дал и дал. Спа­сибо ему. Да я не только к нему, я почти ко всем неправ. Зна­ешь… я поду­мал, я не буду мешать вашему с Кать­кой хож­де­нию в цер­ковь. Ходите. — Папа вздох­нул и заку­рил. — Там дей­стви­тельно что-то есть. А сам я — увы! — мате­ри­а­лист. Я хоть и летал к потолку на бесе, сюда, — он пока­зал на сердце, — я не могу ско­ман­до­вать. Ма-те-ри-а-лист я — и все!

— И не все, — раз­дался рядом Катин голо­сок. Папа и не заме­тил, как она подо­шла и сто­яла рядом. — Бабушка гово­рила, что Хри­стос ска­зал: «Кто не про­тив Меня, тот за Меня». Ты не рас­стра­и­вайся и кре­ста не сни­май, ладно?

Мама засме­я­лась, а папа горько улыб­нулся, но пообе­щал кре­ста не снимать.

На сле­ду­ю­щий день часам эдак к трем около зер­каль­ного пави­льона в парке тво­ри­лось нечто нево­об­ра­зи­мое. А ведь до лет­него сезона еще далеко было. Петина реклама сде­лала дело. Давив­ши­еся в оче­реди шут­ливо воз­му­ща­лись друг дру­гом: «И когда ж это люди рабо­тают только!» Дей­стви­тельно, так и каза­лось, что Москва пере­стала рабо­тать и дви­ну­лась к Пете — гла­зеть на бесов. К пяти часам Пете потре­бо­ва­лось нанять еще три наряда мили­ции. А между тем рядом с пави­льо­ном стоял дядя Леша и смот­рел на оче­редь. Из пави­льона вышел поды­шать воз­ду­хом Петя.

— О, Алек­сей! — при­вет­ство­вал он дядю Лешу. — Ты-то что здесь? Ты ж все это у бра­тана видел! Что это ты с чемоданом?

— Это душе­ловка, — отве­чал дядя Леша, — уже гото­вая. Десять минут мон­тажа — и она готова к действию.

Петя изу­ча­юще, вни­ма­тельно гля­нул дяде Леше в глаза. Он так сде­лал потому, что уж очень стран­ным был голос у дяди Леши. Да и выгля­дел он, если при­смот­реться, странно, будто он эти три дня, с тех пор как мы с ним рас­ста­лись, не спал и не ел. Глаза у него были какие-то застыв­шие и ничего не выра­жали. Голос же у него такой, кото­рым гово­рит чело­век, нахо­дя­щийся «не в себе», — так при­нято это назы­вать. Голос таин­ствен­ный, гор­дый и в то же время смер­тельно уста­лый. Когда же дело­вой Петя выспро­сил у дяди Леши, что это за душе­ловка, то при­свист­нул и сказал:

— Мон­ти­руй, сей­час до чьей-нибудь души доберемся.

Он не знал еще, можно ли будет душе­ловку к ком­мер­ции при­спо­со­бить, но ему стало инте­ресно, и он сразу пове­рил дяде Леше, что душе­ловка — это не фан­та­зия, а вот она, в чемо­дане лежит. Очень был чуток Петя на правду-неправду, когда дело каса­лось изде­лий ума и рук чело­ве­че­ских. Вроде чепуху чело­век гово­рит, небы­валь­щину, а взгля­нет на него Петя и сразу уви­дит: нет, не врет, надо этого чело­века как-то исполь­зо­вать. И тут же начи­нает сооб­ра­жать как. И сооб­ра­же­ние полу­чится лов­кое и тол­ко­вое. Таков Петя. Через десять минут, как и было обе­щано, уста­новка ока­за­лась собрана. Собрали ее у выхода из пави­льона. Похожа она была… ни на что, в общем, она не была похожа. Душе­ловка, одним словом.

— Что при­уныли, люби­тели чер­тей? — воз­гла­сил вдруг Петя и засме­ялся. — Вот, пожа­луй­ста, новый чудо-при­бор, лечит от бесов душу. Душе­ловка назы­ва­ется. У жела­ю­щего отни­ма­ется душа и пре­бы­вает здесь. Жела­ю­щий лежит мерт­ве­цом, а душа обо­зре­вает окрест­но­сти. Под­хо­дите, не пожа­ле­ете. Удо­воль­ствие — рубль.

Дядя Леша оробел.

— Ты что бол­та­ешь? — заши­пел он Пете. — Она еще ничего не лечит, да и обрат­ный пере­ход барах­лит. Тут дело науч­ное, тон­кое, а ты сразу — «рубль»!

— Молчи, — цык­нул на него Петя, — ты свое сде­лал. Теперь помалкивай.

— А как же она лечит, милок? — спро­сила у Пети бабуся, только что вышед­шая из пави­льона. Она была ужасно угне­тена и кре­сти­лась все время.

Душе­ловку с Петей и дядей Лешей уже окру­жила толпа.

— А так, — уве­ренно ска­зал Петя. — Ложись, плати рубль — сама увидишь.

— Да это не мне надо, я хоть и чер­ная в зер­кале, да на себя похожа… Да иди же ты сюда, идол, — и бабуся вытолк­нула к душе­ловке упи­ра­ю­ще­гося роб­кого муж­чину, сына, видимо. — В цер­ковь не зата­щишь, так иди в душе­ловку! — Ста­руха была очень опе­ча­лена и сер­дита. Он же был сутул, немного нетрезв и, похоже, совер­шенно без­во­лен. — Спился несчаст­ный, — сооб­щила ста­руха. — Ложись, — ска­зала она ему и сунула Пете рубль.

На длин­ном ящике с начин­кой, кото­рую при­ду­мал дядя Леша, было устро­ено ложе, похо­жее на рас­кла­душку. Муж­чина лег на него и неожи­данно засме­ялся — навер­ное, над неле­по­стью происходящего.

— Вклю­чаю, — ска­зал дядя Леша.

И пре­рвался смех, и застыл оскал на лице, глаза выпу­чи­лись и омерт­вели. Над полу­ша­ром же, соеди­нен­ным с ложем, зажглась крас­ная лампочка.

— Есть, — про­шеп­тал дядя Леша. — Есть! — заорал он потом с какой-то дикар­ской радо­стью и стал пры­гать вокруг мерт­вого и душеловки.

Толпа, оце­ни­вая пред­став­ле­ние, замерла сразу и уста­ви­лась на мерт­вого. Зад­ние же из этой толпы, кото­рым видно не было, шумели, допытывались:

— Впер­вые в мире, — орал дядя Леша, — душа отде­лена от чело­века и изо­ли­ро­вана в замкну­том объеме!

Ста­руха испу­га­лась так, что пова­ли­лась назад, на толпу, кото­рая ее удер­жала. Да и Петя рот рас­крыл, и холо­док у него по позво­ноч­нику про­мчался. «Угро­били чело­века», — поду­мал он, и поду­мал, надо ска­зать, совер­шенно верно.

— Лечи, милый! — опом­ни­лась нако­нец ста­руха и запла­кала. — Лечи, оживи, доро­гой! — обра­ща­лась ста­руха к Пете, ибо в нем видела главного.

Петя боч­ком при­сту­пил к дяде Леше:

— Да я ж тебе гово­рил, — заши­пел в ответ дядя Леша, — что душе­ловка пока только ловит, но не лечит.

— Тогда водво­ряй обратно.

— Попро­бую, только не знаю, вый­дет ли, я ж гово­рил тебе, что обрат­ный пере­ход затруднен.

— Я тебе дам, затруд­нен! — Петя был вне себя. — Шко­ляры, интел­ли­ген­тишки! Зачем тогда при­во­локся сюда?! На мышах сна­чала пробуй!

— Да я ж гово­рил тебе…

— Водво­ряй назад душу, не то убью!

А бабка заголосила:

Еще чуть — и неиз­вестно, как бы оно все обер­ну­лось для дяди Леши, Пети и мерт­вого. Но Петя под­нял руку и вскричал:

— Спо­койно, граж­дане! — Ох, как нелегко ему самому далось его види­мое спо­кой­ствие! — Душа сей­час будет воз­вра­щена в покой… испы­ту­е­мому в цело­сти и сохран­но­сти. «Ну, а если полу­чится, это ведь по сто руб­лей за сеанс можно брать», — трез­вый ум Пети уже и об этом думал.

Дядя Леша возился с аппа­ра­том, и на лице его было отча­я­ние. Бабка уви­дела это отча­я­ние и снова запричитала:

Вдруг раз­дался стук о полу­шар. Внутри сту­чало. И забур­лило там, закло­ко­тало. Дядя Леша отско­чил. Запер­тая душа рва­лась наружу. Загро­хо­тало, зазве­нело, аппа­рат раз­ле­телся вдре­безги, и туман­ное облачко выле­тело из рас­ко­ло­того полу­шара. Покой­ника отбро­сило метра на пол­тора, и он… ожил. Он сидел на земле и тара­щился часто мига­ю­щими гла­зами на толпу.

— Ожил! — Бабка бро­си­лась к нему. — Слава Те, Господи!

— Я все видел, братцы! — закри­чал вос­крес­ший толпе. — Себя видел, как лежал, вас всех, все раз­го­воры слышал.

Вос­крес­ший вдруг охва­тил голову руками, пере­жи­вая то, что с ним слу­чи­лось. Толпа набро­си­лась на него с вопро­сами. Дядя Леша сидел на земле и плакал.

— Все про­пало, все про­пало! Вос­ста­но­вить это невозможно.

Петя под­нял дядю Лешу:

— Ничего, Леха, все можно вос­ста­но­вить. Ты моло­дец. Я тобой зай­мусь. Пой­дем, я тебя в такси посажу.

И Петя сде­лал, как сказал.

«Душе­ловка», — захо­дил, загу­лял слух над тол­пой-оче­ре­дью, подо­гре­вая и без того горя­чий инте­рес. По-раз­ному читали Петино объ­яв­ле­ние под­хо­дя­щие к пави­льону. Кто бре­дом назы­вал, кто с инте­ре­сом руки поти­рал, ожи­дая зре­лища, кто гово­рил: «Деше­вый трюк, реклама», кто читал и думал: «Ишь ты, ну, посмот­рим-посмот­рим». Но вот подо­шел один очень серьез­ный дядя пен­си­он­ного воз­раста, с порт­фе­лем. Минут два­дцать он стоял у объ­яв­ле­ния, затем огля­делся и без­оши­бочно напра­вился к Пете:

— Могу я видеть ответ­ствен­ного за этот аттрак­цион? — спро­сил он.

— Да, пожа­луй­ста, он перед вами.

Дядя снял очки и огля­дел Петино лицо.

И Петя все понял. Он тоже огля­дел дядино лицо. Умел Петя смот­реть так, что мурашки про­би­рали, но этот только усмех­нулся. «Вот и волк, кото­рого если бояться, в лес не ходить», — поду­мал Петя.

— Эта над­пись и это зер­кало есть идео­ло­ги­че­ская дивер­сия, и от имени вете­ра­нов пар­тии, кото­рых я имею честь пред­став­лять, я тре­бую пре­кра­ще­ния этого.

— А иначе — что? — спро­сил Петя и скре­стил руки на груди.

— А иначе плохо будет, моло­дой чело­век. — И дядя снова про­тер очки.

— А вы, про­стите, сами в зер­кало смотрелись?

«Ведь и взятку не возь­мет, сколько ни пред­ла­гай», — поду­мал Петя, а вслух сказал:

— Прой­демте, пожа­луй­ста, ко мне.

— Никуда я не пойду. Откуда, кстати, такое зер­кало взялось?

— Фамиль­ное наслед­ство. Хорошо, через три дня аттрак­цион закроем.

— Немед­ленно, — отче­ка­нил дядя.

Тогда Петя надви­нулся на него, взял за грудь и сказал:

Такого дядя не ждал. Испуг мельк­нул в его гла­зах. И это уде­ся­те­рило напор Пети: он вда­вил дядю кула­ком в стену пави­льона и про­дол­жал вдав­ли­вать силь­нее. Дядя захрипел.

— Слу­шай, ста­рый гриб, — ска­зал Петя, — три дня, понял? Через три дня уберу. Если за эти три дня бряк­нешь что, повешу перед зер­ка­лом. Понял? Понял?!

У дяди выка­ти­лись глаза, он сна­чала хотел было закри­чать: «Помо­гите», — но понял, что никто и не шевельнется.

— Понял, — нако­нец выда­вил он.

— Согла­сен, — про­си­пел дядя.

Петя его отпу­стил и добавил:

— Я не шут­ник: нару­шишь дого­вор — не я, так дру­гие тебя пове­сят, понял?

Сидя­щий на кор­точ­ках дядя молча кив­нул. «Ладно, —думал Петя, отходя, — хва­тит и двух дней, а то, может, и одного завтрашнего».

Больше никто и ничто не тре­во­жило Петю до самого закрытия.

Дома же у Кати все было мирно и спо­койно. Папа был все такой же мол­ча­ли­вый и задум­чи­вый. Мама пони­мала его настро­е­ние и не тре­во­жила. Когда мама при­шла домой и отпу­стила Катю гулять, Катя на лест­нице встре­тила дядю Андрея с верх­него этажа и оста­но­ви­лась перед ним. Дядя Андрей был ком­по­зи­тор, но, как гово­рили в доме, — неудач­ник. И квар­тира у него была одно­ком­нат­ная, и жена ушла, и музыка его игра­лась неиз­вестно где. А может, он был про­сто пло­хой музыкант?

— Дядя Андрей, — ска­зала ему Катя, — хотите, я вам мело­дию подарю? Я сего­дня ночью ее от ангела слышала.

Дядя Андрей улыбнулся:

Катя спела, как могла, то, что слы­шала во сне.

— Пре­красно! — заго­релся дядя Андрей. — Чудно! У тебя талант. Пода­рок при­ни­маю. — И побе­жал к себе.

«И при чем здесь я ?» — поду­мала Катя. Потом похо­дила по дво­рам, поис­кала того маль­чика, кому дья­вол ска­зал «правду» о роди­те­лях. Но не нашла. Потом решила схо­дить к Васе и пода­рить ему вто­рое стек­лышко от очков. «Может, впрок пой­дет», — думала Катя. Дверь ей открыла Васина мама, Анна Пав­ловна. Она почему-то была заплакана.

— Что слу­чи­лось, тетя Аня? — спро­сила Катя.

— Вася забо­лел. Про­ходи, навести.

Вася лежал накры­тый оде­я­лом, блед­ный и с погас­шими глазами.

— Что с тобой, Вася? — под­села к нему Катя. — У тебя температура?

— То-то и оно, что ничего нет, — ска­зала его мама и вытерла слезы. — Ни тем­пе­ра­туры, ни кашля, лег­кие в порядке, ана­лизы нор­маль­ные, а он тает как воск — и все тут. И врач ничего не нашел.

Вид у Анны Пав­ловны был очень измож­ден­ный. Катя достала стек­лышко и посмот­рела на Васю. Она не вздрог­нула и не вскрик­нула, хотя стек­лышко пока­зы­вало ужас­ное: тор­ча­щая из-под оде­яла бесов­ская башка бла­женно улы­ба­лась, сердце же Васи, кото­рое тоже было видно, обвил собой вто­рой бес и, вце­пив­шись в него пастью, что-то пил, как будто выса­сы­вал из Васи жиз­нен­ные соки. Катя молча подала стек­лышко Васи­ной маме. Та взвизг­нула, уви­дев страш­ную картину.

— То самое, тетя Аня. Бесы тер­зают Васю, — и Катя всхлип­нула. — Кре­стить его надо, тетя Аня, кре­стить сего­дня же. А иначе он умрет.

— Что ты гово­ришь, Катя! — зашеп­тала Анна Пав­ловна, а сама неот­рывно смот­рела на Васю, теперь уже без стеклышка.

— Не врет стек­лышко, тетя Аня, не врет, — гово­рила Катя и сама пла­кала. — Мы сей­час сбе­гаем за отцом Васи­лием, он окре­стит его — и все прой­дет. Давайте? — И она готова была уже бежать.

Анна Пав­ловна сто­яла сама не своя и не знала, что отве­чать. В это время вошел Васин папа, а с ним доктор.

— Вася, — ска­зала она мужу, — давай окре­стим Васеньку.

— Что?! — У того от воз­му­ще­ния вытя­ну­лось лицо. — Опять?!

— Да ты посмотри! — Она подала ему стеклышко.

Долго он смот­рел… Нако­нец отшвыр­нул стеклышко.

— Бред это все! Не желаю я на ерунду смотреть!

— Что такое? — К Васи­лию Ива­но­вичу подо­шел доктор.

— Да вот, Давид Нис­со­ныч, моя бла­го­вер­ная, — он ука­зал на Анну Пав­ловну, — кре­стить Ваську предлагает!

— Что?! — Давид Нис­со­но­вич, каза­лось, сей­час съест маму своим жабьим ртом. — Вы же обра­зо­ван­ный чело­век, Анна Пална, успо­кой­тесь. Все будет в порядке.

— Ничего не будет в порядке, — ска­зала Катя. — Если его не окре­стить — умрет.

— Да кто ты такая?! — взо­рвался Васин отец. Он схва­тил стек­лышко, бро­сил об пол и раз­да­вил его каблуком.

Катя повер­ну­лась и плача пошла вон. Когда она при­шла домой в сле­зах, мама и папа, ничего не пони­мая, бро­си­лись ее успо­ка­и­вать и еле допы­та­лись, что произошло.

— М‑да, — ска­зал папа. — Если б у нас так при­жало, я бы, пожа­луй, крестил.

— Это ты сей­час так гово­ришь, после зер­кала да лета­нья в пото­лок. — Мама серьезно посмот­рела на него.

— Может быть, и так, — бурк­нул папа.

Зазво­нил теле­фон. Это была тетя Лена: она, плача, рас­ска­зала, что слу­чи­лось с дядей Лешей. Он лежит пла­стом, пла­чет и гово­рит: «Все про­пало, все пропало».

Папа не знал, как помочь тете Лене. Ска­зать, чтоб дядя Леша плю­нул на свою душе­ловку, — пустые слова: он тогда пере­ста­нет быть дядей Лешей, а это невоз­можно. Успо­ка­и­вать — тоже не вый­дет ничего, ибо не может быть успо­ко­и­тель­ных слов для одер­жи­мого. Про­мям­лил папа что-то в трубку — и дело с кон­цом. А вече­ром состо­ялся самый неожи­дан­ный визит: при­шел Петя. Начал он с того, что в бли­жай­шие дни зер­кало вернет.

— Да что ты, Петя! — мама зама­хала руками. — Оно теперь твое.

— Маня, — ска­зал Петя сурово, — что я ска­зал, то ска­зал. Оно мне уже будет ни к чему. Оно свое сде­лало. Волки в лесу появи­лись, Манечка, — ска­зал Петя и засмеялся.

— Какие волки? — уди­ви­лась мама.

— Злые и клы­ка­стые, но не нашлось еще на Петю клыка.

Потом Петя с папой пили коньяк, кото­рый при­нес Петя, и уже совсем поздно, когда они были изрядно пья­ные, Петя повто­рял, обра­ща­ясь к папе:

— Я кре­стил своих детей, потому что я рус­ский чело­век. А Васька, — име­ется в виду Васи­лий Ива­но­вич, — тот про­сто бол­ван, хоть и образованный.

Так, по-раз­ному для всех, закон­чился этот день, тре­тий день после вели­кого празд­ника — Бла­го­ве­ще­ния. Утро сле­ду­ю­щего дня нача­лось с того, что ни свет ни заря заявился дядя Леша. Он при­нес назад стек­лышко. Вся семья вспо­ло­ши­лась, уви­дев дядю Лешу. Уж очень страшно и больно на него было смотреть.

— Алек­сей, тебе уехать надо, раз­ве­яться, — ска­зал папа.

Дядя Леша ничего не видел и ничего не слы­шал. Он был точно луна­тик. Ох уж эти уче­ные! Поси­дел он, отка­зался от зав­трака, похо­дил туда-сюда, тупо на все глядя.

— Лешка, — вос­клик­нула мама, — так ты что, из-за стек­лышка только при­ка­тил? Гос­поди! Слава Богу, хоть под машину не попал.

— Я пойду, — ска­зал дядя Леша, ничего не слу­шая. Перед самой две­рью глаза вдруг его забле­стели, он таин­ственно и зло про­шеп­тал: — Я найду все-таки, как ее удержать!

— Тебя про­во­дить, дядя Леша? — крик­нула вдо­гонку Катя, но дверь уже хлопнула.

Затем ворва­лась к ним Анна Пав­ловна. Видно было, что ночь она не спала. Она ломая руки засто­нала перед Катей:

— Катенька, давай сво­его попа, окре­стим Васеньку.

— Да, конечно, — тихо и поту­пясь ска­зала Катя, — пусть умрет крещеный.

— Как?! — выта­ра­щила глаза Анна Пав­ловна. — Как?!

Очень страшно зву­чало ска­зан­ное Кати­ным тихим голо­сом слово «умрет».

— Ладно тебе кар­кать! — высту­пил папа. — Тоже мне, про­ро­чица! Пой­дем к отцу Василию.

— Тебе ж на работу, Костя, — ска­зала мама.

— Ничего, — отве­тил папа, — отбоярюсь.

Через пол­часа отец Васи­лий с Катей вхо­дили в Васину квар­тиру. Еще на лест­нич­ной пло­щадке они услы­шали скан­дал, буше­вав­ший в квар­тире. Открыла запла­кан­ная Анна Павловна.

— Через мой труп ты его окре­стишь! — выско­чил из ком­наты Васи­лий Иванович.

— И пере­ступлю я через твой труп, пере­ступлю! — крик­нула ему прямо в лицо Анна Павловна.

На под­могу Васи­лию Ива­но­вичу откуда-то явился Васин дедушка — и понесся чер­то­во­рот, в цен­тре кото­рого сто­яли отец Васи­лий и Катя и ждали. При­шел и врач вче­раш­ний, Давид Нис­со­но­вич. Тот зашу­мел было на отца Васи­лия, но Катя подо­шла к нему и сунула стек­лышко прямо ему в очки.

— А вы, дядя Вася, это стек­лышко не бейте, оно мое.

Давид Нис­со­но­вич подо­шел к Васе, скан­дал при­утих. Давид Нис­со­но­вич напра­вил стек­лышко на Васю и отшат­нулся, вскрик­нув. Очень долго смот­рел он на Васю и, уже спо­кой­ный, воз­вра­тил стек­лышко Кате. Даже более чем спо­кой­ным было его лицо. Он с таким видом отда­вал стек­лышко, будто ему было все известно, все неин­те­ресно; такое снис­хож­де­ние было в его взгляде, будто ему ведома некая тайна.

— Ну и что? — обра­тился он к Кате и отцу Васи­лию. — Опти­че­ский обман! — И ухмыль­нулся, ска­зав так.

Впер­вые в жизни Кате захо­те­лось уда­рить человека.

— Ухо­дите! — заши­пел на отца Васи­лия дед Васи. — Я вами лично займусь.

— Спаси вас Гос­поди, — ска­зал отец Васи­лий и надел шляпу. — Пой­дем, миленка-Катенка.

Анна Пав­ловна бро­сила умо­ля­ю­щий взгляд на отца Васи­лия. Тот понял взгляд.

— Мы пой­дем к Катеньке, чайку попьем, — громко ска­зал он, глядя на Катю.

И они пошли пить чай. Папа ушел на работу, а мама была как на игол­ках: она уже опаз­ды­вала. Она оста­вила им ключи и убе­жала. Попи­вали чаек отец Васи­лий с Катей, бесе­до­вали и ждали.

— Батюшка, — гово­рила Катя, — наш дядя Леша гово­рил, что в стек­лыш­ках какое-то осо­бое пре­лом­ле­ние лучей.

— Очень может быть, — улыб­нулся отец Васи­лий, — у Бога всего много. Бог дал при­роде законы, через них Он и дей­ствует. Жалко, конечно, тво­его дядю Лешу. Эх, неда­ром ведь ска­зано Еккле­си­а­стом-про­по­вед­ни­ком в Биб­лии: кто умно­жает зна­ния — умно­жает скорбь. О рабы своих стра­стей, сме­ю­щи­еся над нами, рабами Божьими! А ведь нету, миленка-Катенка, людей на земле сво­бод­ней, чем рабы Божии.

Их беседа была пре­рвана Анной Павловной.

— Ушли мои кро­ко­дилы, — сразу объ­явила она, — пойдемте.

— Не надо так гово­рить, — ска­зал отец Васи­лий, вста­вая, затем вздох­нул глу­боко и про­из­нес: — «Враги чело­веку — домаш­ние его». Как заме­ча­тельно ска­зал Хри­стос Спа­си­тель, как верно!

Вася лежал непо­движно, неви­дя­щие глаза гля­дели в пото­лок. Быстро при­го­то­вили все необ­хо­ди­мое для кре­ще­ния: чистую рубашку, поло­тенце, купе­лью послу­жило боль­шое корыто. Отец Васи­лий в это время доста­вал из сво­его порт­феля нуж­ные ему вещи. Среди них были два кре­ста — малень­кий натель­ный кре­стик и крест побольше, две книги — Еван­ге­лие и Треб­ник, свечи, а также спе­ци­аль­ный ящи­чек, откуда были извле­чены два пузы­речка — с елеем и миром, две осо­бен­ные кисточки, губка и ножницы.

— Вася, — отец Васи­лий погла­дил маль­чика по голове, — сей­час мы тебя окре­стим, — и стал читать молитвы. Нача­лось Таин­ство Крещения.

Залезть в купель Вася был не в силах. Опус­кал его отец Васи­лий. Креп­кие руки были у старика.

— Кре­ща­ется раб Божий Васи­лий, — гово­рил лас­ково свя­щен­ник, — во имя Отца, аминь. И Сына, аминь. И Свя­таго Духа, аминь.

Анна Пав­ловна, пере­да­вая свя­щен­нику поло­тенце и рубашку для Васи, неожи­данно для себя перекрестилась.

— Обла­ча­ется раб Божий Васи­лий в ризу правды, во имя Отца, и Сына, и Свя­таго Духа, аминь.

За Кре­ще­нием нача­лось миро­по­ма­за­ние. Катя и Анна Пав­ловна затаив дыха­ние наблю­дали за отцом Василием.

— Елицы во Хри­ста кре­сти­теся, во Хри­ста обле­ко­стеся, аллилуйя…

Окон­чив миро­по­ма­за­ние и едва взгля­нув на осла­бев­шего Васю, отец Васи­лий сразу при­сту­пил к измовению.

— …Оправ­дался еси. Про­све­тился еси, освя­тился еси. Омылся еси име­нем Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста и Духом Бога нашего…

Анна Пав­ловна вдруг ощу­тила в себе чув­ство, похо­жее на надежду, и это чув­ство в ней росло.

— …Кре­стился еси. Про­све­тился еси. Миро­по­ма­зался еси. Освя­тился еси. Омылся еси. Во имя Отца, и Сына, и Свя­таго Духа, аминь.

Спо­кой­ный, уве­рен­ный голос отца Васи­лия бла­го­да­тью вхо­дил в сердце Анны Павловны.

— Гос­поди Боже наш, от испол­не­ния купель­наго Твоею бла­го­стию осве­ти­вый в Тя веру­ю­щия, бла­го­слови насто­я­щаго отрока, и на главу его бла­го­сло­ве­ние Твое да снидет…

Сосре­до­то­ченно, с надеж­дой в каж­дом своем дви­же­нии пере­дала Анна Пав­ловна пона­до­бив­ши­еся для постри­же­ния волос ножницы.

— Постри­га­ется раб Божий Васи­лий, во имя Отца, и Сына, и Свя­таго Духа, аминь.

Таин­ство бли­зи­лось к завершению.

— Поми­луй нас Боже по вели­цей мило­сти… — зву­чал спо­кой­ный голос свя­щен­ника. — Еще молимся о мило­сти, жизни, мире, здра­вии и о спа­се­нии раба Божия Василия.

Когда все было закон­чено и Васю с кре­стом на груди поло­жили в его кро­вать, Анна Пав­ловна спро­сила у отца Василия:

— Ска­жите, он не умрет?

Не поту­пил тот глаза под ост­рым, над­рыв­ным взгля­дом матери.

— Этого я не могу знать, — ска­зал он. — Одно знаю твердо: уми­рать ему теперь — зна­чит, идти к Богу на веч­ную жизнь, в Цар­ствие Небес­ное. Как гово­рил муче­ник Зино­вий, когда тре­бо­вали от него отре­че­ния от Хри­ста, угро­жая смер­тью: «Без Хри­ста мне жизнь не нужна, а со Хри­стом и смерть не страшна». Скорбно, конечно, видеть сына на смерт­ном одре, но вера да вой­дет в вас и да укре­пит, — и отец Васи­лий пере­кре­стил Анну Павловну.

Анна Пав­ловна закричала:

— А она, — Анна Пав­ловна ука­зала на Катю, — сего­дня гово­рила, что Васенька умрет! — Запали в душу взрос­лой Анне Пав­ловне серьез­ные слова малышки.

— Ты почему так гово­рила, миленка-Катенка? — спро­сил ее отец Василий.

— Я знаю это, — глядя в пол, отве­тила Катя и вытерла слезы. — Я не знаю, почему я это знаю, но это так. Вчера окре­стили бы — он был бы жив. — Сила и уве­рен­ность слы­ша­лись в Кати­ных словах.

Анна Пав­ловна затряс­лась в плаче. Отец Васи­лий гмык­нул, пока­чал слегка голо­вой. Катя про­тя­нула Анне Пав­ловне стеклышко:

Стек­лышко пока­зы­вало, что вокруг лежа­щей сия­ю­щей, пре­крас­ной Васи­ной головы бли­стал яркий нимб света. Перед Васей стоял све­то­нос­ный ангел и улы­ба­ясь смот­рел на него. Ожи­да­ние было в Ангель­ском взгляде.

— Ой, какая кра­сота! — вырва­лось у Анны Павловны.

Отец Васи­лий подо­шел к Васе, постоял немного и сказал:

— Да, похоже, уми­рает. Впору отход­ную читать.

— Нет! — закри­чала Анна Пав­ловна и отбро­сила стек­лышко. Его пой­мала Катя. — Нет!

Анна Пав­ловна упала на колени перед Васи­ной кро­ва­тью, обняла сына и зары­дала. Послы­шался скрип откры­ва­е­мой двери, и в ком­нату вошел Васи­лий Ива­но­вич. Уви­дев на полу корыто со све­чами, отца Васи­лия в обла­че­нии, он застыл на мгно­ве­ние, все понял и, бро­сив какие-то свертки, пнув ногой корыто, ринулся к постели сына. И сразу вце­пился в шну­рок, на кото­ром был крест. Анна Пав­ловна вско­чила и схва­тила мужа за рукав.

— Опом­нись! Не тро­гай! Васенька умирает!

Васи­лий Ива­но­вич, рык­нув что-то, отбро­сил руку Анны Пав­ловны, но она вце­пи­лась в него, отвер­нула от кро­вати и впи­лась в его руки.

— Мра­ко­беска, — про­ши­пел Васи­лий Ива­но­вич и стрях­нул с себя Анну Пав­ловну. Та, с пере­ко­шен­ным лицом, стук­нула его по затылку; Васи­лий Ива­но­вич схва­тил ее за волосы. Отец Васи­лий, сто­яв­ший дотоле непо­движно, взял Васи­лия Ива­но­вича за плечи и встряхнул.

— Дядя Вася, возь­мите, посмот­рите! — под­ско­чила к нему Катя и про­тя­нула стек­лышко. Васи­лий Ива­но­вич маши­нально при­дви­нул стек­лышко к гла­зам, около минуты смот­рел и вски­пел вдруг:

— Опять эти стек­лышки! — Он с нена­ви­стью гля­нул на стек­лышко и шарах­нул об пол, как вчера, и так же добил каб­лу­ком. Катя и шелох­нуться не успела. На несколько мгно­ве­ний он остыл. Он стоял, нена­видя всех, часто дыша, и собрался было снова мет­нуться к Васи­ному кре­сту, но раз­дался тихий, спо­кой­ный голос отца Василия:

Васи­лий Ива­но­вич обмяк.

— Не может быть, — про­шеп­тали его губы.

— А‑а-а! — заго­ло­сила Анна Пав­ловна и упала на мерт­вого сына. Васи­лий Ива­но­вич мел­кими шаж­ками дви­нулся к кро­вати. Щеки его обвисли, лицо меня­лось на гла­зах. Анна Пав­ловна вдруг вско­чила и пан­те­рой кину­лась на мужа: — Кро-ко-ди-ил, убийца! — и, уви­дев, что в дом вошел дед Васи и стоит в две­рях, ничего не пони­мая, она схва­тила со стены висев­шую там саблю и бро­си­лась к деду. Не успел отец Васи­лий пере­хва­тить ее. Дед Васи побе­лел, хрипло вскрик­нул и — обратно, в дверь. Смер­тель­ный удар сабли при­шелся по двери. Анна Пав­ловна выско­чила из квар­тиры и погна­лась за ним по лестнице.

— Помо­гите! — орал дед. — Убивают!

Дело закон­чи­лось на улице, где Анну Пав­ловну схва­тили и саблю отняли. Полу­мерт­вый от страха дед сидел, меж тем, съе­жив­шись, за палат­кой с мороженым.

— Умер! Умер Васенька! Не окре­стила вовремя! Убийцы! Ах, про­кля­тая я! — кри­чала Анна Пав­ловна, не помня себя, пока не поте­ряла сознание.

Вскоре весь дом, двор, все сосед­ние дома и дворы только и гово­рили, что о смерти Васи. Люди, дале­кие от веры, кляли Васи­лия Ива­но­вича на чем свет стоит.

— Поду­ма­ешь, что такого, окре­стить-то? Все почти кре­стят. Со ста­рины ведь идет, — гово­рили они.

Даже воин­ству­ю­щие без­бож­ники помал­ки­вали, взды­хали и голо­вами качали. Что они под­ра­зу­ме­вали под сво­ими вздо­хами — трудно ска­зать. Бабуси кре­сти­лись и говорили:

— Слава Те, Гос­поди, что окре­стить успели.

И все были уве­рены — от холод­ных к вере до тех, кто при­ча­ща­ется каж­дую неделю, — что умер Вася оттого, что вовремя его не окрестили.

— И беса ведь, как живого, зрели. Какого ж рожна еще нужно? — руга­лись бабуси. Воин­ству­ю­щие же без­бож­ники гмы­кали и опять же голо­вами — раз-два в стороны.

А Петя, когда на сле­ду­ю­щий день при­нес вече­ром зер­кало, сказал:

— Если б Васька, — имелся в виду Васи­лий Ива­но­вич, — не был уже горем нака­зан, я б убил его. Пусть потом сажают. Одним него­дяем меньше будет.

Обес­си­лен­ная, ничего кру­гом не заме­чая, Анна Пав­ловна жила как в тумане. Васи­лий Ива­но­вич все время молча сидел в углу и смот­рел в пол. Из него будто насо­сом выка­чали все чув­ства. Дед же неиз­вестно где про­па­дал, домой носа не казал и появился только на похо­ро­нах. Тяже­лые были похо­роны. Вся округа была около церкви, где отпе­ва­ние совер­шал отец Василий.

Анна Пав­ловна дер­жала свечку в руке, и из глаз, в кото­рых нет-нет да и вспы­хи­вало отча­я­ние, лились и лились слезы. Васи­лий Ива­но­вич тоже дер­жал свечу, но был таким же, как нака­нуне, когда сидел в углу на стуле и смот­рел в пол.

— Ве-е-еч-ная па-а-амять, — запел хор, и мно­гие в церкви запла­кали, а Анну Пав­ловну унесли. Уно­сили ее Петя с папой.

«У кого веч­ная память? — думала мама, ути­рая слезы. — Раз — и умер, вот тебе и веч­ная». «У Бога веч­ная память, — отве­чал ей внут­рен­ний голос, — только у Него». Тут мама почув­ство­вала, что слез у нее нет и скорби на сердце нет. Она посмот­рела на тихо лежа­щего Васю и даже улыб­ну­лась. Спо­хва­ти­лась, одер­нула себя и поду­мала, что не зря все это. Дове­ряла теперь мама таким дви­же­ниям сердца. На клад­бище мама, Катя и папа не поехали. Боль­шин­ство жите­лей дома тоже. Тихо и молча все рас­хо­ди­лись. И даже осуж­де­ние Васи­лия Ива­но­вича на убыль пошло. Все видели, как странно и страшно он пере­жи­вал, как-то даже ненор­мально, будто безу­мием тро­нуло его душу, — так казалось.

Ни о чем не гово­ри­лось пона­чалу и ни о чем не дума­лось, как при­шли домой, но чужое горе все­гда дальше, тут уж с чело­ве­ком ничего не поде­ла­ешь. Отта­яли. Пообе­дали. Мама рас­ска­зала про бабуш­кин аль­бом, на что папа отве­тил: «Ого». Катя же рас­ска­зала им про ком­по­зи­тора, ангела и беса и как она ком­по­зи­тору дяде Андрею ангель­скую мело­дию пода­рила. Папа посме­ялся. Про свои же адские виде­ния он мол­чал. Дого­рел день — и спать легли.

Как только закры­лись мамины веки, она уви­дела Васю. Сле­пило глаза от оке­ана света, в кото­ром пла­вал Вася. Он радостно сме­ялся и говорил:

— Не скор­бите, тетя Маша, мне здесь очень хорошо, лучше, чем на земле; пора­дуй­тесь за меня. — Всю ночь Вася бесе­до­вал с мамой и рас­ска­зы­вал ей про Цар­ствие Небесное.

Утром же напе­ре­бой начали рас­ска­зы­вать друг другу мама и Катя про явле­ние Васи.

— И мне, и мне он то же самое гово­рил, — радостно ска­кала Катя и вдруг сорва­лась и выбе­жала в дверь.

— Куда это она? — про­вор­чал папа.

— К Анне Пав­ловне, небось, сооб­щить про Васю.

Через пол­часа Катя радостно кри­чала с порога:

— И к тете Ане Вася приходил!

— Как она? — спро­сил папа.

— Радост­ная, даже сме­ется, правда, ино­гда оста­но­вится и спро­сит: «Гос­поди, неужто правда?» Правда-правда, говорю. То Божьи сны. Не может же быть это про­сто так! Сколь­ким он сразу явился!

— Ну, а она что? —снова спро­сил папа.

— Она опять сме­ется, раду­ется, потом опять вдруг запла­чет, опять сме­ется. А ты, папа, видел Васю?

— Видел, — отве­тил папа и больше ничего не прибавил.

Раз­дался тре­бо­ва­тель­ный зво­нок в дверь. Мама открыла и уви­дела дядю Лешу, назад пода­лась и едва не вскрикнула.

— Ты что? — спро­сил дядя Леша.

— Что? — пере­спро­сила мама. — Да ты на себя посмотри. От тебя поло­вина оста­лась. Да и вообще, ты на сума­сшед­шего похож. Плюнь ты на свою душеловку!

— Петя зер­кало при­нес? — Одно на уме было у дяди Леши, он вошел, едва волоча за собой огром­ный чемодан.

— Гос­поди, еще что-то наду­мал, — всплес­нула руками мама.

А дядя Леша уже кол­до­вал у зер­кала с чемо­да­ном. Какой-то новый аппа­рат соору­жал. А если в зер­кало гля­нуть, видно было, что это мерз­кий бес соору­жает аппа­рат. Под­за­было за эти дни про дядю Лешу папино семей­ство. В пол­ном составе оно вошло в бабуш­кину ком­нату. На зер­кало смот­рела не то малень­кая пушка, не то боль­шой кино­ап­па­рат. Дядя Леша нажал на какую-то кнопку, и в зер­кале появился… Катя сразу узнала его: это был Вель­зе­вул-учи­тель. Папа вздрог­нул: в зер­кале была морда того, кто выцы­га­нил у него золо­тую монетку, душу, и к копы­там кото­рого пал огнен­ный шар, изгнан­ный отцом Васи­лием. Вель­зе­вул был выпукл в зер­кале, словно и правда при­сут­ство­вал здесь.

— Ты звал меня? — спро­сил он дядю Лешу.

Папа, мама и Катя с тре­пе­том и удив­ле­нием уста­ви­лись на дядю Лешу. «Ты сатану звал?» — так вопро­шали их глаза, губы же были безмолвными.

— Да, — отве­чал дядя Леша, — я звал тебя, я сде­лал вызы­ва­ю­щий аппарат.

— Ты гени­а­лен! Ох-р-гы-гы! Ты ужасно гени­а­лен! — Вель­зе­вул обер­нулся на папу, маму и Катю и ска­зал: — Пар­дон. — И уже не Вель­зе­вул смот­рит из зер­кала, а дядя во фраке и цилин­дре. — Под­хо­дите, под­хо­дите к вашему гени­аль­ному род­ствен­нику, побеседуем.

— Нам не о чем с тобой бесе­до­вать! — крик­нула в зер­кало Катя.

— Вам — нет, а дяде Леше вашему — есть о чем. Хоть послу­шайте умные речи.

— Почему душа не удер­жи­ва­ется в душе­ловке, когда она из чело­века вынута? — Дядя Леша дро­жал от возбуждения.

— И только-то? А я ей не позволяю.

— Врешь! — закри­чала Катя. — Врешь, отец лжи, ты бы рад души отни­мать, осо­бенно кре­ще­ные. Бог не поз­во­ляет душе чело­века поки­дать тело раньше вре­мени! Бог дает и Бог берет.

Вель­зе­вул будто и не слы­шал Кати­ных слов, он смот­рел только на дядю Лешу, а тот, зады­ха­ясь от вол­не­ния, гло­тая слюну, дальше спрашивал:

— Так как ее удер­жать, знаешь?

— Конечно. Но заклю­чим малень­кий договор.

— Любой! — заорал дядя Леша. — Свою душу отдам!

И вдруг папа мет­нулся в при­хо­жую и через секунду выско­чил оттуда с лыж­ной пал­кой, той самой, кото­рой когда-то чуть не сокру­шил зер­кало. На этот раз его порыву никто не мог поме­шать, да никто и не хотел. В самую пасть уда­рило острие, и не стало ни Вель­зе­вула, ни зер­кала. Затем папа отшвыр­нул дядю Лешу, под­нял его аппа­рат и через несколько мгно­ве­ний был уже на бал­коне и смот­рел вниз, нет ли кого. Никого не было. И поле­тел вызы­ва­тель сатаны с пятого этажа вниз.

Внизу грох­нуло и взо­рва­лось. Дядя Леша катался по полу и рвал на себе волосы:

— Недо­умки! Разум мой не в силах вос­со­здать этого. — И вдруг вско­чил и бро­сился на папу с кула­ками, но был скру­чен, успо­коен и поса­жен папой в такси.

— Дове­дет он себя до сума­сшед­шего дома, — ска­зала мама мужу, когда он вер­нулся, он пожал плечами:

В это время из бабуш­ки­ной ком­наты вышла Катя. В руках она дер­жала свер­ка­ю­щую крас­ками икону.

— Что это? — в один голос спро­сили папа и мама.

— Это Нико­лай Угод­ник. Тот самый. Он был в зер­кале, за стек­лом. Ска­зала мне бабушка, что он меня най­дет, — вот он и нашел.

Рас­ска­зала Катя очень кра­сиво ту самую исто­рию, как выру­чила икона эта бабуш­ки­ного предка и еще мно­гих людей.

— Этот Никола — наш покро­ви­тель, — ска­зала Катя.

Мама и папа подо­шли к иконе. Строго и добро смот­рел Свя­ти­тель Нико­лай на обоих роди­те­лей разом. Папа впер­вые в жизни смот­рел в глаза свя­того на иконе, и глаза свя­того впер­вые смот­рели на папу. Папа не выдер­жал взгляда и поту­пился. Мама же при­бли­зи­лась почти вплот­ную и про­шеп­тала восхищенно:

— Мы ее пове­сим в боль­шой ком­нате, — ска­зала Катя.

Словно еще что-то вошло в боль­шую ком­нату вме­сте с ико­ной, даже папа это почув­ство­вал. Он взял икону у Кати, поста­вил ее к окну, ото­шел и стал смот­реть издали. Бла­го­дать исто­ча­лась от чудо­твор­ного лика, раз­ли­ва­лась, напол­няла собой жилище людей, осве­щала домаш­нюю цер­ковь, еще совсем недавно быв­шую идоль­ским обиталищем.