Кураев: Если припудривать прыщи государства, они перерастут в опухоль

Д. НАДИНА: У микрофона Дарья Надина, в студии Андрей Кураев. Здравствуйте.

А. КУРАЕВ: Добрый день.

Д. НАДИНА: Мы только запустили небольшой проморолик перед эфиром, и сразу посыпались сообщения: Вас называют либералом от церкви, про пятую колонну что-то пишут. Что Вы думаете по поводу термина «либерал от церкви»?

А. КУРАЕВ: Это попытка каким-то привычным клише закрыть для себя более сложную проблему, реальность. Прежде всего, я просто не партийный человек, я ни в каких партиях не состою. Мои политические симпатии обычно определяются тем, чью газету я читаю. Если читаю газету какой-то партии, я её по профессорской привычке критикую, и в данный момент я – оппонент этой партии. Вот и всё. А лично для меня, мне хватает одной идентичности – я член русской православной христианской церкви. Мне ничего другого не надо.

Д. НАДИНА: Отец Андрей, тем не менее, вчера мы сидели с коллегами, размышляли, много было событий, была история с «Серебряным дождём», срывом их мероприятия, было заявление Всеволода Чаплина. В то же время есть Вы. Православные и не только православные разделились по лагерям: один слушает одного, второй – другого, третий – третьего. Вы представляете всякий раз разные грани одной идеологии. Такое чувство, что это специально создано, как будто вы собираетесь на кухне за чаем, и думаете, как бы вся паства была близка к православию, и вы получаете симпатии людей разных взглядов, но всё равно все обсуждают православие, при этом вы представляете интересы разных люде, разве нет?

А. КУРАЕВ: Во-первых, я бы как раз очень не хотел, чтобы православие стало идеологией. Я бы хотел, чтобы оно осталось христианской верой, а не идеологией, ни в смысле раннего Маркса, ни в смысле позднего Брежнева и Суслова.

Во-вторых, по известному конфликту вокруг «Серебряного дождя» я за эту неделю имел возможность спрашивать вживую и епископов, и опытнейших духовников, священников, и все они в частных беседах со мной, не по телефону, во время службы, общения говорили, что отец Дмитрий повёл себя как-то странно. И вновь напоминаю, ведь не было такого выбора: или смириться с тем, что служба сорвана каким-то посторонним концертом, или идти силой туда врываться.

Отец Дмитрий – человек очень известный, уважаемый, он знает телефоны управы города, чтобы позвонить, и чтобы светские власти в рамках своих полномочий могли разобраться с тем, что там происходит, есть ли нарушение регламента. И если даже нарушения регламента нет, то убедительно попросить, чтобы перенаправили колонки, убавили громкость – всё это можно было сделать, отнюдь не вторгаясь в само пространство этого концерта, не снося сооружения, не объявляя со сцены: «Концерт окончен». Можно было всё сделать мягкой силой. Используя американский термин.

Д. НАДИНА: Но то, что он сделал, вызвало симпатию какой-то части паствы. И то, что он сделал, действительно, очень многим понравилось. А то, что говорите и делаете Вы – нравится другой части паствы. Иногда речь идёт о либерально настроенных людях, креативном классе – можно и так сказать. Разве Вы не согласитесь?

А. КУРАЕВ: Моё нежелание, чтобы церковь действовала силовыми методами, опирается просто-напросто на Евангелие и на «Легенду о великом инквизиторе Достоевском» – это разве либеральные манифесты?

Д. НАДИНА: Не очень похоже на то.

А. КУРАЕВ: Для меня это часть серьёзнейшей темы: чему научилась церковь за горчайший для неё XX век, век, когда против нас применяли максимум возможного насилия? За что, господи, чем мы провинились перед тобой, что небывалые за 20 веков нашей истории гонения обрушились на нас? И это должно быть вразумление: стали ли мы мудрее? И меня пугает, какое количество людей готово воспроизводить стереотипы времён Алексея Михайловича? Скиты, робы, земляные тюрьмы, всех разметать, мы силой докажем, что мы правы – мне кажется, это самое печальное, потому что невыученный урок грозит обернуться повторением печального экзамена или даже наказания. Для моей церкви, для моей страны мне бы этого очень не хотелось. Поэтому я понуждаю себя к мысли и хотя бы этих людей, которые тоже имеют такой вкус к этой мысли: давайте думать, а не просто аплодировать каким-то хорошим бойцовским качествам христианских пастырей.

Д. НАДИНА: Как так получается, что мы, паства, обращаясь к отцам церкви, к Вам, к отцу Дмитрию, к отцу Всеволоду, чтобы вы нам разъяснили, как нам жить, что нам надо делать, за советом, но как так выходит, что вы все трактуете разные вещи по-разному? Отец Всеволод Чаплин, например, наделал много шума этими заявлениями о войне, о том, что если человек живёт в мире, в спокойствии, значит, бог его оставил. Мы звоним Вам – и Вы говорите, что церковь, прежде всего, всегда проповедовала мир, и первая молитва за мир. Мы об одном православии? Вы все об одном православии говорите? И что же это тогда, если не идеология?

А. КУРАЕВ: Православная церковь устроена очень необычно. Можно я на пять минут займу эфир и прочитаю небольшую религиоведческую лекцию? Религиозные общины в мире устроены по двум принципам. Первый: харизматический. Лидер общины – это человек с выдающимися качествами, у которого необычные сны, ведения, он слышит голоса, он исполнен какого-то необычного духа, он энтузиаст, человек вдохновлённый, и поэтому все идут за ним, это такой пророк, шаман, маг.

Д. НАДИНА: Или политик очень сильный.

А. КУРАЕВ: Нет-нет. Это может быть лидер, который выделяется своими интеллектуальными способностями, он прекрасный знаток Торы или Корана или Библии, и поэтому люди идут за ним – так устроен иудаизм или ислам, где Мула – это наиболее авторитетный и образованный человек в общине.

А есть другой принцип организации религиозной жизни, когда предполагается, что личные качества лидера не важны, потому что кому бог даровал должность, тому он излил дары святого духа – это слова Эразма Роттердамского в защиту римского Папы в его полемике с Мартином Лютером.

Д. НАДИНА: Как-то очень по-протестантски звучит.

А. КУРАЕВ: Это, напротив, католическая позиция Роттердамского: кому бог даровал должность, на того излил дары святого духа.

Д. НАДИНА: Добился успеха – значит, бог тебя любит.

А. КУРАЕВ: Нет, это другая история. На самом деле, в православии есть и то, и другое. С одной стороны, я верю в то, что пока канонический священник не извергнут из сана, и совершает по уставу православную молитву и службу, то господь ради нас через этого священника даёт нам дары. Это позволяет мне прийти в храм крестить моего ребёнка или венчаться, не исповедуя батюшку. Батюшка, скажи, а ты действительно сам все заповеди соблюдаешь, посты, каноны? Ладно, ты меня устраиваешь, ты мне исповедовался, поэтому так и быть, крестим моего ребёнка. Можно без этого обойтись. Там речь идёт о таинствах, а таинство – это освящение материи: хлеб, вино, вода, масло. Это может делать любой священник, не зависимо от его личного образования, от того, как долго он молится по ночам, господь действует через него и вместо него.

Но, кроме того, церковью православной очень уважаемы и востребованы старцы, духовники, неформальные подвижники, в которых люди чувствуют дыхание иного, веяние ветра вечности. Неважно, какой сан у этого человека – он может быть бомжом, монахиней, а люди к этой монахине, к этой юродивой будут идти, как к Матроне Московской, скажем, или к Ксении Блаженной. Когда речь идёт о поиске наставления духовного, тут надо выбирать. И в этом смысле духовного советчика выбирают, как выбирают невесту или мужа, приглядываются, делают свой выбор. Освятить мне нужно квартиру или машину – любой батюшка, пожалуйста, приходи, послужи, помолись. А если надо войти в мою душу, вот тут я должен подумать, перед кем я её открою. И тут слова Апостола Павла: «Надлежит быть разномыслию между вами, дабы явились искуснейшие».

Совершенно естественно, что один и тот же текст мы читаем по-разному, не случайно есть четыре Евангелия, рассказывающие о жизни одного Христа. И церковь этот плюрализм приняла как неизбежность. У каждого из нас есть свои субъективные аберрации, связанные с принятием реальности. Тем более, культура православия, как и средневековая культура – это культура цитаты. Я могу произнести проповедь, в которой будут только цитаты из Библии, но это будет моя проповедь, потому что это я подобрал эти цитаты. Почему я узнал меня сегодняшнего именно в этой странице Библии? Как мы должны реагировать на проявления какой-то хулы в адрес нашей веры? Может быть, нужна нагорная проповедь, где сказано: «Благословляйте проклинающих Вас». Я считаю, что так, а другие священники считают, что Христос взял в руки бич и погнал торговцев вон из храма. Им кажется, что это место надо вспоминать при дискуссии при определении моей реакции на этот сюжет. И за этим стоит некая внутренняя культура человека, его социальный опыт в том числе. Поэтому совершенно естественно, что советы будут до некоторой степени различны. И тем не менее, мы в одной церкви, потому что у нас один символ веры, мы одинакового Христа исповедуем.

Д. НАДИНА: Отец Андрей, всё то, что Вы сказали, безусловно, это так, здесь спорить не с чем. Но всё равно, ведь мы страна, в которой всегда смотрят на одного лидера, и всегда важно, чтобы был царь батюшка, кто-то над нами, кто нас научит жить. То же самое и в церкви: мы всегда смотрим на патриарха, и всё прочее, иное отсекается. Мы смотрим на президента, на патриарха, и на тех, кто его представляет, если мы говорим о Всеволоде Чаплине. Мы всегда смотрим на одну единицу, и плюрализм, о котором Вы говорите – это всё приятно, но это всё по большому счёту значения не имеет, ведь есть одна главная позиция: русский человек же всегда одно принимает или нет?

А. КУРАЕВ: Даже если так и было когда-то, это не означает, что это должно сохраняться навсегда, и так должно быть сейчас. Детство человечества однажды кончается. То, что Вы рассказали, у социологов называется патерналистская модель общества, а патер – отец. Соответственно, князь – это отец, слуга царю, отец солдатам, а все остальные – его неразумные детишки. Но всё-таки из коротких штанишек однажды надо вырастать. И второе тысячелетие русской национальной истории – неплохой повод для того, чтобы выйти из ясельного возраста и всё-таки думать самостоятельно, тем более, что концовка XX века научила нас, к чему приводит слепое доверие общенациональному лидеру, Горбачёв или Ельцин и так далее. Уповать на то, что всегда власть будет мудрее всех нас, не приходится.

Плюс к этому, чтобы власть была мудрой, она должна быть в состоянии полемики. То есть, для того, чтобы любой человек мог достойно исполнять свои обязанности, он должен быть в режиме онлайн доступен, а не только подхалимы должны приносить ему радостные отчёты о том, как всё хорошо, царь батюшка, в нашем государстве. Он должен иметь перед глазами реальное зеркало, иногда даже такое зеркало, которое бывает у женщин в ванных комнатах, с увеличительным стеклом, чтобы каждый прыщик можно было разглядеть. И умный лидер поймёт: сейчас это прыщик, а завтра – злокачественная опухоль. А если ему будут припудривать и говорить, что завтра рассосётся, это будет плохо и для лидера, и для страны.

Д. НАДИНА: Мы припудриваем сейчас.

А. КУРАЕВ: Кто мы? Я не знаю.

Д. НАДИНА: Мы все одна страна, мы все в ответе за то, что с нами происходит, за хорошее, за плохое, и за кризис, и за праздники.

А. КУРАЕВ: Пресловутые либералы как раз очень не любили в своё время этот тезис и говорили, что не может быть коллективной ответственности. Дальше приводили слова известного русского сиониста Жаботинского о том, что каждый народ имеет право иметь своих подлецов, поэтому если один еврей оказался каким-то преступником, то это не означает, что все евреи такие. Всё это было очень убедительно. При этом интересно, что у тех же демократов есть интереснейший изъян в этой позиции: пресловутый режим санкций как раз предполагает, что весь народ должен отвечать за своё правительство, все должны пострадать. Не те санкции, которые в отношении России, а антииранские санкции, скажем, серьёзно сказываются на жизни населения этой страны? Или когда речь шла о принятии решений об атомных бомбёжках городов Японии или истреблении городов Германии в последний год войны, то тоже обоснование демократической западной прессы было такое: немцы или японцы должны осознать свою вину за произошедшее, поэтому – бомбить всех. Тем не менее, этическая позиция эта верна: в самом деле, не надо бомбить по площадям. Мне ближе слова Владимира Высоцкого: «Колея эта – только моя! Выбирайтесь своей колеёй».

Д. НАДИНА: Что нам нужно сделать, чтобы вылезти из коротких штанишек, о которых Вы раньше сказали или опять использовать местоимение мы здесь не правильно?

А. КУРАЕВ: По крайне мере, от этой мечты о том, что мудрая власть всегда по определению права, от этого лёгкого лейкопластыря, заклеивающего реальные проблемы, реальную боль, я думаю, стоит избавиться. Помогите власти, подскажите ей, в чём она не права. Не всякая критика есть революция.

Д. НАДИНА: Какие опасные слова: не всякая критика – революция. У нас сейчас даже на Торфянке был митинг, его майданом местным назвали. У нас любой выход на улицу чреват.

А. КУРАЕВ: Взаимная возгонка обвинений – это не хорошо, не надо демонизировать друг друга в серьёзной гражданской дискуссии. К сожалению, наши партии, независимо от того, как они называются, очень легко переходят на язык обзывательства.

Д. НАДИНА: Мы на этой неделе отмечали все праздник – День семьи, любви и верности. В основе этого праздника легенда о Петре и Февронии.

А. КУРАЕВ: В основе этого праздника простое обстоятельство – день моей хиротонии в дьякона. Она имела место 8 июля 1990 года, это было обычное воскресенье. Я начал искать, у церковных людей так принято, вдруг это значимость, что патриарх назначил на этот день мою хиротонию, что господь этим хочет мне сказать. Смотрю: какие-то Пётр и Феврония у нас в этот день в календаре. И я начал искать по ним литературу. Получилось в итоге так, что про этих двух местночтимых святых знали только узкий круг филологов-специалистов по древнерусской литературе и я, потому что в этот день случилась моя хиротония. Я прочитал житие, прочитал повесть, и я об этом помнил и молился им.

Проходит несколько лет, и в страну приходят американские праздники, в том числе, День Святого Валентина. И я, отбиваясь от журналистов, которые требовали в ту пору, что надо поддержать, открытость – это так замечательно, это общемировая ценность, сказал: сама идея прекрасна, день влюблённых, молиться о молодых, об их любви – это прекрасно, но почему Валентину неизвестному? У нас в русской истории есть Пётр и Феврония, молодые, любящие супруги, давайте в их день будем чествовать влюблённых. Я много раз об этом говорил, и со временем эта моя ноточка дошла до супруги Медведева.

Д. НАДИНА: То есть это Вы виноваты, что мы отмечаем День семьи, любви и верности?

А. КУРАЕВ: Да, распространение этой идеи таково. И стали это праздновать. Но тут выяснилось две вещи. Первая: слишком скоропалительное было решение, потому что не очень удобно праздновать день, посвящённый молодёжи, во время летних каникул. Целевая аудитория, старшеклассники или студенты вне поля досягаемости. В этой связи Синод нашей церкви принял решение: удвоил память Петра и Февронии, назначил на осень, я сейчас не помню, какой день. Как день Святого Николая бывает зимний и вешний, также кроме 8 июля ещё и на осень назначили. Вторая проблема: при ближайшем рассмотрении ни житие Петра и Февронии, ни повесть о них ничего не говорит об их супружеской жизни.

Д. НАДИНА: И не слишком романтичная история, детей нет, и любви не особо много.

А. КУРАЕВ: Довольно хозяйское отношение Февронии к своему избраннику. И если читать именно повесть, то это пособие для юной, начинающей колдуньи.

Д. НАДИНА: А бортники же и считали полуколдунами, разве нет?

А. КУРАЕВ: С другой стороны, в этом и есть искусство педагогики: взять и облагородить некий исходный материал.

Д. НАДИНА: Мужчина – исходный материал.

А. КУРАЕВ: Таки изменения в литературе происходили часто, и в данном случае сам по себе проект не бесперспективный. Посмотрим: приживётся или нет. Пока ещё не знаю.

Д. НАДИНА: А у нас нет легенд поромантичнее?

А. КУРАЕВ: Зачем? Есть не легенды, есть факты.

Д. НАДИНА: Вот факты.

А. КУРАЕВ: Семейная жизнь последней царской четы Николая и Александры. К Николаю II можно предъявлять много претензий, как к политику, правителю, но семейная его жизнь никогда не вызывала никаких нареканий. Он действительно любил и свою жену, и своих детей, так что ради них и от престола отрёкся. Мне бы очень хотелось, чтобы и в нашей церкви, в молитвах при венчании упоминались не только события из жизни древнееврейских патриархов, но кроме Авраама, Сары, упоминались Николай и Александра.

Почему две тысячи лет церковной истории не оставили нам примеров супружеской нормальной семейной жизни? Единственный первый священник, нормальный семейный поп, у которого есть дети, в лик святых пролез только в середине 90-х годов XX века – отец Алексей Мечёв, чей храм на Маросейке напротив Кремля. Не мученик, скончался своей смерти в 20-х годах XX века, у него были дети, он был духовником Бердяева. Так вот московский старец – очень светлый человек. Но 20 веков сама же церковь с епископами и монахами во главе не признавала, что обычные попы-труженики могут быть святыми. Попа убьют – можно считать святым мучеником. А если он просто служил и служил, людям помогал – какая тут святость?

Д. НАДИНА: В студии Андрей Кураев. Сообщений просто миллион пришёл от слушателей. Про Дзержинского: «Можно ли считать православными и настоящими верующими тех, кто поддерживает Сталина, Дзержинского?»

А. КУРАЕВ: Я вновь повторюсь: православный человек – это тот, кто согласен с православным символом веры. В символе веры ничего нет про Сталина, Дзержинского, Ельцина, Горбачёва и так далее. Мне лично может быть очень неприятно, что среди моих единоверцев есть люди с такими взглядами, но я не вижу никаких оснований называть их не православными.

Д. НАДИНА: Спрашивают про язычество. «Николай II, отрёкшись от престола, совершил клятвопреступление, госпреступление, вверг Россию в тяжелейшую смуту, и этого человека приводить в пример семейной жизни?» – спрашивает Александр.

А. КУРАЕВ: Возможны очень долгие и многовековые споры об историческом значении тех или иных действий Николая II, как императора. Но если говорить о его частной, семейной жизни – тут не в чем его упрекнуть. Поэтому можно всё-таки избавиться от тотальных оценок людей нашей собственной истории, и видеть не только проблемные болевые точки, но видеть и добрые, в том числе в политиках, которые могут быть вам не симпатичны.

Д. НАДИНА: Подписано, как диакон Фёдор из Петербурга: «Отец Андрей, не кажется ли Вам, что сейчас государство приняло активную политику заигрывания с церковью? Не обернётся ли это чем-то вредным для церкви?»

А. КУРАЕВ: В былые годы и патриарх Алексей, и митрополит Кирилл повторяли слова, однажды сказанные филиппинским католическим кардиналом Сином, который сказал: «Церковь не заключает политических браков из опасения в следующем поколении остаться вдовой». Да, опасения вполне разумные, но дело не только в них, но и в том, чтобы саму церковь не профанировали, потому что всё-таки настоящее кощунство и профанация – это даже не чьи-то хульные выкрики в наш адрес, а когда мы сами ведём себя так, что люди перестают видеть в нас свидетелей неба, свидетелей вечности. Это одно из миссионерских искушений: миссионер должен пройти между Сциллой и Харибдой. Сцилла – это быть совершенно недоступным, всецело инопланетянином, памятником X веку в веке XXI, а Харибда – это стать своим в доску. Представляете, батюшка, настоятель монастыря, в работе со спонсорами, а работа со спонсорами предполагает посещение бань, общение с хорошим количеством пива и так далее. И он настолько доказал своим бизнес-друзьям, что он свой человек и так далее, что в конце концов он говорит: «Батя, хватит придуриваться, твоя очередь бежать за Клинским». Это тоже беда. И если в церкви будут видеть политическую проститутку или помощницу – дело вкуса, как это оценивать.

По дороге к вам я читал статью одного современного церковного историка о том, как Константинопольский патриархат реагировал на события раскола в русской церкви 20-х годов XX века, когда арестовали патриарха Тихона большевистские власти, и обновленцы – обнагленцы, как в народе их называли, стали активно проявлять себя.

Дело в том, что в это время в Турции были свои проблемы, греков турки изгоняли из малой Азии, это целая катастрофа греческого народа, и в этих условиях турецкий патриарх константинопольский счёл, что единственной его опорой может быть советская власть, потому что правительство Ленина дружило с младотюрками, с Ататюрком в Турции. Поэтому он начал срочно дружить с теми, кто нравился советскому правительству в церкви России, и издал официальные документы, в которых говорил, что патриарха Тихона мы не признаем.

Потом я думаю, Константинополю стало за это стыдно, что они сами от нашего великого исповедника отреклись ради своей корысти сиюминутной. Им казалось, что большевики помогут им решить какие-то проблемы в Турции. К сожалению, история церкви в течение 20 веков показывает правоту кардинала Сина: надо быть очень осторожным, потому что сиюминутные выгоды могут потом обернуться очень серьёзными потерями. А так церковь всегда будет о своём. Мы с вами уважаем каких-то учёных или писателей, не важно, в какое время они жили, но они были учёными, художниками. И зарисовки Паустовского – какая разница, что это во времена Сталина было, но то, что он описывал, этот восход, русские болота – это прекрасно. Когда вы читаете Тургенева, какая разница до того, как звали царя или руководителя Синода в то время. Тургенев – это потрясающий русский язык. Мне бы очень хотелось, чтобы церковь сияла своим Евангелием, а не тем, что она вовремя комментирует повестку выпуска новостей.

Д. НАДИНА: Ещё одно сообщение: «Чем отличается служба в церкви в США и в России? Почему в США большинство населения ходит в церковь по воскресеньям в отличие от России?»

А. КУРАЕВ: Самый простой ответ: там всё-таки не было 70 лет принудительного атеизма.

Д. НАДИНА: Это главная причина?

А. КУРАЕВ: Нет, не главная, но истоки Соединённых Штатов основывали люди с избыточной религиозной мотивацией. Это были религиозные диссиденты, представители протестантских групп, которые уезжали из своих стран Европы, где они пришлись не ко двору. А у религиозных диссидентов есть религиозная мотивация, они хотели освоить новую землю обетованную, построить там новый Иерусалим – это очень серьёзно в их риторике было в XVIII-XIX веках. Отголоски этого, инерция этого есть до сих пор.

Америка очень многословна: там есть очаги дичайшего разврата, но при этом Америка очень пуританская страна, гораздо более пуританская, чем Россия. В те годы, когда Клинтон был на грани импичмента из-за сексуального скандала, наш президент на глазах у восхищённой российской публики щипал за попки стенографисток на телеэфирах. И все восхищались: молодец, Борька даёт, мужик.

Д. НАДИНА: Я всё-таки хочу вернуться к политической проститутке, простите, но меня это задело. Я правильно понимаю, то, о чём Вы говорите, всё это Вы видите сейчас и надеетесь, что это будет искоренено, правильно?

А. КУРАЕВ: Дело не в этом, я о принципе: не должно быть установки, что церковь заранее должна видеть саму себя и брать на себя обязательства заигрывания с любым политическим режимом. А тем более русская православная церковь, как и римо-католическая сегодня – это глобальный институт. Русская церковь окаймляет десятки стран, наши приходы в сотнях стран. Есть наши епархии канонические и в Узбекистане, Киргизии, на постсоветском пространстве, у нас есть епархия в Австралии, приходы в Новой Зеландии, в Антарктиде у пингвинов и то есть наши приходы.

Д. НАДИНА: Да, но патриарх Кирилл приходит в Госдуму, в Совет Федерации, выступает и не просто благословляет, а делает важные заявления, программные даже, которые перекликаются зачастую с повесткой дня партии власти. То есть мы уже живём сейчас в этой формации, получается?

А. КУРАЕВ: Нет. Патриарх Кирилл не выступал в Госдуме, он выступал в помещении Госдумы, но это не было сессией парламента, это был выходной день, и в выходной день администрация парламента предоставила этот зал для работы одной из секций конференции под названием «Рождественские чтения». И там не было принято никаких обязывающих документов. Поэтому до сих пор единственным выступление патриарха в Госдуме с XVII века – это выступления патриарха Алексея II на Верховном Совете СССР в конце сентября 1990 года, когда обсуждался новый закон о свободе совести. С той поры ни в парламенте России, ни в Российской империи такого не было, даже не было патриархов. Парламент был, патриархов не было. Это выступление осталось единственным. А патриарх, естественно, имеет право выдвигать какие-то инициативы, давать оценку принимаемым законодательным проектам.

Если человек является православным, в том числе священником, это не означает, что он поражён в своих политических правах. Но очень важно дать понять всем, что если я об этом говорю, то делаю это, потому что Вы меня спросили, не потому, что я этим живу, не потому, что это для меня главное. Но если люди хотят диалога со мной, хорошо, мы будем в диалоге, мы не будем захлопывать дверь.