Й. Вахек ПИСЬМЕННЫЙ язык Н ПЕЧАТНЫЙ ЯЗЫК*

В некоторых из своих прежних работ автор настоящей статьи пытался показать принципиальные различия, суще­ствующие между письменным и устным языком, если их рас­сматривать со структурной точки зрения [221] . Результаты его исследований могут быть резюмированы в следующих опре­делениях: письменный язык — это система знаков, которые могут быть реализованы графически и функция которых — отвечать данному стимулу (как правило, не требующему немед­ленной реакции) статическим образом, то есть ответ должен быть стойким (способным сохраняться во времени), обеспе­чивая как полное понимание, так и отчетливое отображение передаваемых фактов и подчеркивая логическую сторону фактов." С другой стороны, устный язык — это система знаков, которые могут проявляться акустически и функция которых — отвечать данному стимулу (как правило, требующему немедленной реак­ции) динамическим образом, то есть ответ должен быть быст­рым, законченным и подчеркивать как эмоциональную, так и содержательную сторону интересующих нас фактов. Печат­ный язык в упомянутых работах не исследовался, так как он рассматривался как вариант письменного языка; казалось, что специфические признаки, характеризующие этот вариант,

определяются техническими факторами. Однако более глу­бокое проникновение в суть дела обнаруживает,’ что различия между письменным и печатным языком не сводимы ^техни­ческим средствам, при помощи которых реализуются графи­ческие знаки; речь идет о более глубоких лингвистических различиях. Эти различия становятся более отчетливыми, если устные высказывания сопоставить с тем, что условно может быть названо нами «письменными высказываниями», с одной стороны, и тем, что можно обозначить как «печатные выска­зывания»— с другой [222] . Сравнение устных и письменных выска­зываний обнаруживает важные различия между этими двумя типами, определяемые различием материала (акустического или графического соответственно), посредством которого мани­фестируются языковые знаки. В качестве наиболее важных из этих различий можно упомянуть 1) двухмерный (иногда даже трехмерный) характер письменных высказываний в про­тивоположность одномерному характеру устных высказываний и 2) независимость письменных высказываний от времени в про­тивоположность неразрывной связи, существующей между временем и устными высказываниями (дальнейшие подробности можно найти во второй из работ, цитированных в сноске 1). Только что упомянутые отличия характеризуют и отноше­ния, связывающие устные и печатные высказывания. Однако эти различия делают лишь более выпуклым то важное соответствие между устными и письменными высказываниями, которое отсутствует между устными и печатными высказываниями.

Личность автора находит отражение не только в содержа­нии любого письменного и устного высказывания, но и в том, что может быть названо их материальной формой, другими словами, в индивидуальной манере письма или произношения пишущего или говорящего. Практически это означает, что каждому говорящему присущ особый тембр голоса, особый ритм и темп речи, отличающий его от других говорящих. Подобным образом каждому пишущему присущ специфический наклон почерка, особый способ соединения букв, особое отношение между прописными и строчными буквами рукописи и т. д., что опять-таки отличает его от всех других пишущих. В противоположность этому в печатных высказываниях отсут­ствует подобная индивидуальность материальной формы, так как различным видам почерка противостоит единообразие типо­графского шрифта.

В соответствии с этим автор письменного высказывания может быть опознан непосредственно по оптическому харак­теру единственной произвольно выбранной строки высказы­вания, так же как автор устного высказывания, даже если он и не видим, может быть опознан по акустическому харак­теру нескольких услышанных слов. В то же время автор печат­ного высказывания может быть опознан только опосредствован­ным образом, то есть только в том случае, если его имя может быть выведено из содержания высказывания, либо если оно эксплицировано в контексте, либо — как это часто бывает — в начале или в конце высказывания. Следует указать, что этот случай можно действительно квалифицировать как косвен­ный способ раскрытия авторства, так как здесь оно дости­гается окольным путем, ведущим от оптического вида слова к его значению, которое в свою очередь заключает в себе информацию об авторе, в то время как в случае письменного высказывания авторство раскрывается непосредственно из оптического вида слова без обращения к его значению.

Этот установленный факт ведет к некоторым следствиям, имеющим общетеоретический интерес. Согласно известному положению Карла Бюлера, всякое языковое высказывание облечено тремя функциями — экспрессивной, или функцией выражения (Kundgabe), апеллятивной, или функцией обра­щения (Appell), и репрезентативной, или функцией сообщения (Darstellung) [223] . Это положение должно считаться действитель­ным, разумеется, не только для устных высказываний, что обычно и имеет место, но также и для письменных и печатных высказываний. В свете этого положения становится ясным фундаментальное отличие письменных высказываний от печат­ных: в письменных высказываниях первая из названных функ­ций (выражение) может осуществляться при помощи основ­ных [primary] средств, которыми располагает высказывание, в то время как основные средства, имеющиеся в распоряжении печатных высказываний, не способны стать орудием манифе­стации этой функции — другими словами, печатный язык в сравнении с письменным языком характеризуется отсутствием одного важного признака. Две другие функции — апеллятив- ная и репрезентативная — могут реализоваться при помощи основных средств как письменных, так и печатных высказы­ваний (оба типа высказываний, разумеется, обладают значи­тельно более ограниченным по сравнению с устными выска­зываниями запасом основных средств, относящихся к функ­циональному аспекту обращения).

Каким бы существенным ни было упомянутое различие между письменным и печатным языком, нельзя выводить из него слишком далеко идущих следствий. Дело в том, что подавля­ющее большинство признаков письменного и устного * языка совпадает, и определение письменного языка, данное в начале настоящей статьи, действительно как для одного, так и для другого языка.

Истинное различие между письменным и печатным языком заключается не в степени отклонения одного из них от дан­ного выше определения, но скорее в глубине воплощения этого определения в каждом из них. И в этом отношении письменный язык, несомненно, уступает печатному.

Первая задача, которую имеет в виду предложенное опреде­ление, то есть задача отвечать данному стимулу в устойчивой (то есть обеспечивающей долговременность) форме, безусловно, выполняется письменным и печатным языком одинаково успеш­но. Что касается второй задачи, то здесь печатный язык непре­менно превосходит своего соперника. Не подлежит сомнению, что индивидуальные особенности различных почерков ведут к гораздо большему напряжению при восприятии письменных высказываний, чем индивидуальные особенности различных кассовых наборов типографии, что является доказательством того, что печатные высказывания представляют большие воз­можности для полного охвата и ясного понимания изложенных фактов, чем их письменный коррелят [224] , как бы хорошо ни справ­лялись письменные высказывания с выполнением этой задачи при помощи материальных средств, имеющихся в их распо­ряжении.

И, наконец (последнее по счету, но не по важности), если мы посмотрим, насколько оба типа высказываний отвечают третьему требованию определения, мы получим аналогичные результаты. Содержательная сторона сообщения представ­лена, несомненно, более отчетливо в обезличенных, то есть объективированных печатных высказываниях, чем в пись­менных высказываниях, материальная сторона которых всегда индивидуально окрашена вследствие специфической манеры письма, присущей пишущему. (Нужно, впрочем, заметить, что степень такой индивидуальной окраски, несомненно, мень­ше в письменных, чем в устных высказываниях.)

Из вышеупомянутых фактов следует, что печатный язык не имеет качественных отличий по сравнению с языком пись­менным; различие является скорее количественным. Печат­ный язык может быть определен как усиленный вариант пись­менного языка, в котором большинство признаков, характер­ных для письменного языка, доведено до предела. Примеча­тельно, что эта специфическая лингвистическая структура обязана своим происхождением чисто техническим, то есть экстралингвистическим факторам,— она была вызвана к жизни постоянно растущей потребностью в возможно большем коли­честве копий индивидуальных письменных высказываний. Тех­ническое происхождение печатного языка особенно интересно, если в должной степени учитывать тот факт, что письменный язык в свою очередь возник также из технических потреб­ностей практики — а именно в результате стремления зафик­сировать и сохранить в целях документации определенные отрезки звуковой речи оптическими средствами (короче говоря, из своего рода примитивной фонетической транскрипции).

Приведенные выше наблюдения, если из них вывести все необходимые следствия, бросают свет на целый ряд фактов, свя­занных с языковой культурой, или, по крайней мере, показывают их в новом свете. Для современного периода истории челове-

чества характерно стремление производить возможно боль­шее количество копий конкретных языковых высказываний и обеспечить им возможно более широкое распространение.' Это подразумевает привлечение максимального количества людей к чтению или слушанию данного языкового высказы­вания в возможно большем числе мест. Примечательно, что распространение письменных высказываний потребовало иных методов по сравнению с методами, принятыми для распростра­нения устных высказываний. Устное высказывание, очевидно, сохраняет (по крайней мере в значительной степени) своеоб­разие материальной формы, будучи воспроизводимо при помощи фонографа, граммофона или радио — проецирующие его копии являются в целом достаточно точными репродукциями ориги­нальных высказываний. В противоположность этому пись­менное высказывание, воспроизводимое в печати, утрачивает индивидуальность материальной формы, и воспроизводящие его копии представляют собой лишь упрощенные репродук­ции оригинального высказывания, характеризуемые совершенно иным стилем по сравнению со стилем оригинала. Если бы письменное высказывание должно было бы сохранять своеоб­разие своей материальной формы (определенное выраже­ние, как мы могли бы сказать вслед за Бюлером), его следо­вало бы воспроизводить при помощи фотографических репро­дукций.

Различие методов репродукции двух типов высказываний не может быть объяснено путем апелляции к хронологии, а именно недоступностью методов точной репродукции в те вре­мена, когда существенным оказывалось воспроизведение пись­менных высказываний, и наличием таких методов в те времена, когда насущной потребностью казалось воспроизведение устных высказываний. Если бы указанное различие сводилось только к доступности или недоступности методов точной репродук­ции, было бы весьма затруднительно объяснить, почему после­довавшее открытие таких методов не повлекло за собой их введе­ния в сферу письменных высказываний. Почему, действительно, практика воспроизведения обнаруживает столь прочную при­вязанность к старым, несовершенным способам, когда в распо­ряжении имеются новые, бесконечно более утонченные методы? Путь к воспроизведению рукописей фотографическим спосо­бом, дающий возможность заменить им печатание, был открыт. Тем не менее к нему прибегали только в совершенно исклю­чительных случаях, а именно лишь при необходимости доку­ментального свидетельства или из пиетета по отношению к ори­гиналу. Во всех других случаях, представляющих подавляющее большинство, продолжали пользоваться традиционными спо-

собами. Причина такого консерватизма заключается, вне вся­кого сомнения, в том факте, что выполнению функции пись­менных (или, начиная с определенного времени, печатных) высказываний никоим образом не угрожало, но скорее способ­ствовало отсутствие формального своеобразия. Не менее харак­терно отсутствие каких бы то ни было попыток, направленных к обезличиванию воспроизводимых устных высказываний, сопоставимому с обезличиванием, которое достигается в печат­ных высказываниях. Это, вне всякого сомнения, объясняется тем, что формальное своеобразие (выражение, по тер­минологии Бюлера) является столь типичным признаком конкретных устных высказываний, что их просто нельзя лишить этого признака.

С другой стороны, воспроизведение устных высказываний, в особенности воспроизведение, обычное в радиовещании, обна­руживает еще один любопытный момент, позволяющий уточ­нить то, что было только что сказано относительно формального своеобразия как типичного признака устных высказываний. Как было показано выше, первоначальным стимулом воспроиз­ведения высказываний было стремление обеспечить ему воз­можно более широкую аудиторию. Если устное высказывание воспроизводится при помощи радио и если слушающие должны извлечь из него максимальную пользу (то есть если они должны воспринимать его с минимальными затруднениями), то воспро­изведение индивидуальных особенностей формы, очевидно, должно быть ограничено известными пределами. Так, для сов­ременных методов воспроизведения устных высказываний ста­новится существенной проблема орфоэпии, то есть произно­сительной модели [226] .

Обратившись вновь к области письменных высказываний, мы можем найти здесь коррелят орфоэпических требований, представленный требованиями каллиграфии, или, вернее, той части каллиграфии, которая имеет большее отношение к удо­бочитаемости, чем к эстетической стороне. Определенно заслу­живает внимания отсутствие аналогичных требований в сфере печатных высказываний. В то же время это совершенно естест­венно: открытие книгопечатания само по себе привело к такой стандартизации элементов печатного языка, к какой стремятся орфоэпия и (элементарная) каллиграфия в соответствующих областях. Таким образом, воображаемые требования «калли- типии» были удовлетворены раньше, чем они могли быть сфор­мулированы или даже осознаны и обозначены соответствующим термином. По-видимому, достойно упоминания, что это обстоя­тельство определенно дискредитирует довольно распростра­ненное представление, третирующее письменный язык как нечто вроде низшей структуры, безнадежно уступающей «выс­шей» структуре устного языка. Мы отчетливо видели, что письменный язык разрешил важную структурную проблему (стандартизации элементов в целях облегчения восприятия их реализации) раньше, чем аналогичная проблема начала ощущаться как таковая в устном языке.

Наконец, некоторых комментариев требует терминологи­ческая сторона рассмотренных здесь проблем. Можно с пол­ным основанием утверждать, что некоторые распространенные лингвистические термины скорее затемняют, чем проясняют взаимоотношения между обозначенными ими лингвистиче­скими понятиями. Так, в качестве понятия, коррелятивного орфоэпии, в данной статье фигурировала «каллиграфия»— но только в той части, которая касается удобочитаемости в отвле­чении от эстетических соображений. Однако компонент «калли-» столь тесно ассоциируется с этими соображениями, что тер­мин «каллиграфия» становится едва ли уместным в тех слу­чаях, когда эстетическая сторона вопроса не должна прини­маться во внимание. В тех же случаях, когда имеют место эстети­ческие соображения, каллиграфия соответствует не орфоэпии, а эвфонии. Очевидно, в сфере письменного языка недостает одного термина, призванного обозначать только тот уровень каллиграфии, который ограничивает ее требования областью удобочитаемости. Чисто теоретические соображения говорят* казалось бы, в пользу термина «орфография» (который — что касается его построения — является точным соответствием орфоэпии), но его обыденное значение настолько прочно уста­новилось, что какое бы то ни было его изменение едва ли воз­можно. Как известно, орфография обозначает свод правил* которые служат для транспозиции устных высказываний в пись­менные. Очень немногие понимают, что в общепринятой линг­вистической терминологии есть еще и другая лакуна; мы не располагаем коррелятом и самого термина «орфография», то есть таким термином, который обозначал бы свод правил, служащий для транспозиции письменных высказываний в уст­ные. В практических учебниках весьма распространен термин «произношение», однако он едва ли удовлетворителен с лингви­стической точки зрения, поскольку он является общепринятым среди лингвистов синонимом термина «артикуляция». Кроме того, этот термин не пригоден для наших целей еще и потому, что в нем не содержится компонент «орфо-», несомненно жела­тельный в термине, обозначающем свод нормативных правил. Возможно, здесь подошел бы в наибольшей степени термин «ортология»; однако он, к сожалению, тоже отягощен другими значениями. Впрочем, создание новых лингвистических тер­минов не являлось целью настоящей работы. Однако представ­лялось необходимым указать на некоторые несообразности существующей терминологии, которые могут привести — если ею пользоваться слишком механически — к неверному истол­кованию ряда существенных языковых фактов.